— Это… Сева Мирский, мой одноклассник, — пробормотала я, умирая от злости и досады.

— Ясно…

— Ну я пошел, — Мирский разве что ножкой не шаркнул. — Спокойной ночи.

— Прекрасно, — глядя ему вслед, процедила мама сквозь зубы. — Вместо того чтобы к экзаменам готовиться, у тебя ночные прогулки с мальчиками. А потом на отчима наговариваешь, что он на тебя как-то не так смотрит… якобы.

О боже-е-е! Мне даже оправдываться не хотелось. Пусть лепит что угодно.

— Кстати, тебя биологичка просила зайти, — я достала ключи и открыла дверь парадной. — Хочет с тобой поговорить.

— И что ты еще натворила?

Еще? Натворила?

— А с мальчиком целовалась. Прямо на уроке, — с ухмылочкой ответила я. И чуть не упала от хлесткой пощечины.

Сева

Мамаша Маликовой с таким видом смотрела то на нее, то на меня, как будто мы злостно трахались на этой скамейке. Сначала стало смешно, и даже потроллить пытался, изображая любезного идиота. Но когда отошел, что-то заставило обернуться.

Показалось, что мать отвесила Машке крепкую такую оплеуху. Звонкую. Или не показалось? Они вошли в парадную, хлопнула дверь.

Ни хрена себе! Это что, из-за меня? Или я чего-то не знаю?

Да я, собственно, вообще ничего о ней не знаю. Кроме того, что она странная и страшная. Тощая, как будто ее не кормят, под глазами синяки, губы искусанные, вечно в каких-то корках, щеки ввалившиеся. Всегда мрачная, угрюмая. И чуть что — сразу психует. Наверно, поэтому и тянуло ее зацепить. Какой смысл выстебывать человека, который не реагирует? А вот если бесится — самый смак.

Но, может, неслучайно она такая? Сколько меня за всю жизнь ругали, наказывали — и надо сказать, за дело. Но ни разу даже пальцем не тронули. Бабушка, правда, грозилась выдрать как сидорову козу. Так я и не узнал, почему коза сидорова. Хотел потом погуглить, но сразу забывал.

Вот вроде бы и не было мне до Маликовой никакого дела, но чем дальше отходил от ее дома, тем гаже становилось. Откуда мне знать, может, ей с парнями даже разговаривать запрещено под страхом смертной казни. А я тут влез. И оправдывайся теперь, что ничего такого не думал и не хотел. Наверно, теперь будет меня ненавидеть еще сильнее.

Но, с другой стороны, с какой стати я должен из-за этого париться? Как Женька говорит, под каждой крышей свои мыши. У них — вот такие. Домашние.

И все-таки, все-таки… Если ее дома лупят…

То что? Бежать в полицию? Да там меня на смех поднимут. Иди, скажут, пацан, играй в песочек. Или, может, Женьке рассказать?

Когда я пришел домой, она уже легла: дверь в гостиную была закрыта.

— Сев, ты? — прилетело оттуда.