Логмар соображал быстрее брата и бросился ко мне, сжимая свинокол. Я только и успел вскинуть высвобожденные руки, чтобы остановить удар. Мгновение мы смотрели друг другу в глаза, а потом его снесло в сторону с такой силой, что он влетел в стену и сполз по ней на пол в беспамятстве. Небольшую комнату тут же заполнили воины: мои хирдманы, снежные волки.

Выругался Эгиль, охнул Хальфсен, кто-то позвал Живодера. Я знал, что жалок: сижу на полу с переломанными ногами, с разбитым в мясо лицом, весь в крови, на руках — обрывки цепей. Не так должен выглядеть хёвдинг самого сильного хирда.

— Скиррессоны, — прошипел Харальд, протиснувшись вперед. — Ублюдки. Под самым Хандельсби сидели.

Только сейчас я сумел рассмотреть своих похитителей. Оба уже не мальчики, каждому за три десятка зим. Логмар, видать, в мать пошел: рослый, видный, с густой светлой бородой. Сразу видно — ярл! Второй же, хускарл, поплоше: и ростом поменьше, и морда кривовата, и борода жидковата. Подъярлок, не иначе.

— У них всего десяток хельтов был, правда, один аж на четырнадцатой руне, — отчитался Хальфсен. — Пятерых убили, остальные пока живы. Оставили, чтоб если что…

— Пить! — оборвал я толмача, увидев заветный бурдюк на поясе у Дометия.

Мне поднесли бурдюк, и я, захлебываясь, принялся глотать тепловатую воду, разведенную с вином. Он же фагр, привык к вину, а не к пиву.

— Что с ними делать будем? — спросил Эгиль. — Сразу закопаем или Живодеру отдадим?

Не успел я ответить, как заговорил Гейр:

— Отведем к конунгу.

— Зачем? — удивился Кот. — Тут суд не нужен, и так всё ясно. Мы в своем праве!

— Так надо. Рагнвальд должен показать всем, что нынче межусобные распри запрещены. Поверь, он не пощадит их.

— Кай, что скажешь?

Бурдюк вывалился у меня из рук и покатился по полу, внезапно заломило плечи, и я весь затрясся, будто припадочный. Неужто уже накатило после того, как я позаимствовал силу сторхельта? Слишком быстро… Наверное, потому, что от побоев и потери крови я ослаб. Меня скрутило хуже, чем в тот раз, да еще отдавало болью после каждого движения. Козий сын, видать, сломал мне ребро или два, и всякий раз, когда я сгибался, меня словно пронзало тем же свиноколом.

Я плохо запомнил, как меня волокли обратно в город. Перед глазами стояла красная пелена, и даже все силы стаи ничуть не облегчали мои муки.

Потом в меня вливали какое-то пойло, отмывали в теплой воде. Помню жуткий холод, пронзающий ничуть не хуже боли, помню какую-то женщину, что бранилась с Живодером, потом режущую боль в ногах, когда складывали обломки костей вместе… Лучше бы отвесили дубиной по голове, чтоб я провалился в беспамятство.