Жаждал ли я богатств, когда уходил из Сторбаша с Альриком? Да. Но я тогда думал не о сундуках, набитых серебром, не о десятках рабов и не о шелковых рубахах. Я хотел вернуться домой хельтом или даже сторхельтом на большом корабле, хотел покрасоваться перед соседями, одарить своих родителей так, чтобы они больше ни в чем не знали нужды. Хотел доказать каждому, кто когда-то смотрел на меня свысока, что я лучше их всех!

Сражаться за новую руну! Сражаться ради мести! Сражаться ради братьев! А если за это еще и серебро дадут, так вообще здорово!

Впрочем, я был всего лишь мальчишкой, а этот живич прожил больше трех десятков зим. Он уже не ищет славы и не мечтает стать сильнее. Тогда зачем он мне?

— Скажи, Суморок, получил ли ты сегодня полмарки серебра?

— Да, — неуверенно кивнул живич.

— Хорошо! Ты пришел в хирд по доброй воле и не клялся в верности, потому не стану держать тебя силой. Иди!

— Идти? Куда идти?

— Куда хочешь. Ты вольный человек. Хочешь — иди направо, хочешь — налево. Больше ты не мой хирдман, а я не твой хёвдинг. Если кто еще хочет уйти, пусть тоже уходит!

Я обвел взглядом хирдманов. Ни львята, ни даже псы что-то не торопились подняться.

— Но я не хочу уходить! — воскликнул Суморок. — Всего лишь хотел…

— Хотел указать своему хёвдингу, куда вести хирд? — снова подал голос Херлиф. — С каких пор хускарлы указывают хельтам? И одной зимы не пробыл в хирде, а уже возомнил себя самым умным?

Простодушный отложил миску, подошел к живичу:

— Думаешь, никто не понял, что ты затеял? — почти ласково сказал Херлиф. — Знал же, что хёвдинг тебя не послушает. Потому и удумал говорить с ним прилюдно, чтобы другие хирдманы тоже сказали свое слово, — и взревел: — Ты что, песий сын, решил, что тут Раудборг? У нас вече нет!

Жаль, что Хальфсен не сумел повторить слова Простодушного так же, а просто пересказал.

— Я… я поступил глупо, — выдавил живич. — Разреши остаться в хирде!

— Нет, — спокойно ответил я. — Пошел вон!

— Тогда… тогда я требую свою долю. От всей добычи, что хирд получил в Альфарики.

Агний сидел, не подымая головы, поди, раздумывал, какой палец на руке у него лишний. Простодушный оглянулся на меня, как бы спрашивая: сразу прибить наглеца или чуток погодить.

— Какую твою долю? — спросил я. — Тебе уже всё отдали.

— Смоленец! Все знают, что княгиня дала четыре марки золотом за коняков.

— А ты их бил? Или всю битву просидел за стенами города!

Живич скрипнул зубами, уже понимая, что не получит ничего.

— Тогда Велигород! Хирд там взял много серебра!

— Это была вира! Вира за украденный товар, вира за убитых нордов. И самая большая вира — за смерть Альрика.