— Кто такие? — спросил я рассматривая подростков.

— Так это, аманат, ваше высокоблагородие. — Растерялся солдат глядя на меня и моих ухорезов.

— Что за аманат?

— Аманат и есть аманат, обычный — смотрел на меня солдат, как на бестолкового.

— Заложники это, командир. — тихо подсказал Савва.

— А почему они в цепях и на оборванцев похожи? — Спросил я.

— Так, злые они как волчата. А в цепи приказано заковать, потому как родичи их в злоумышлении уличены. Его благородие штабс-капитан Горемыкин приказали.

— И много их?

— Девять, десятый в прошлом годе помер. — вздохнул солдат.

— Давай, грузи дрова и дуй в крепость со своими гавриками.

Мы поехали к крепости. Да и крепость, одно название. Земляной вал не выше двух с половиной метров. Ворота, ногой выбить можно. Часовой, увидев подъехавшую карету, засуетился, послав второго солдата оповестить начальство.

Я вылез из кареты и в сопровождении своих бойцов решительно направился к воротам.

— Стой, далее вход воспрещён. — остановил меня ефрейтор. Одетый в изрядно поношенный мундир, он стоял потный и растерянный, пытаясь совместить устав караульной службы и прибытие непонятного начальства.

— Сейчас начальник караула прибудет, ваше высокоблагородие.

Из ворот, суетливо поправляя мундир, вышел молодой подпоручик. Увидев меня и мою свиту, он окончательно сник и, борясь с непослушными пуговицами, вытянулся в струнку.

— Подпоручик Лунёв, господин полковник. Чем обязан? — голос его дрогнул.

— Желаю видеть вашего начальника, — сухо отрезал я.

— Господин полковник, штабс-капитан Горемыкин… он не совсем здоров… лихорадка, — замялся офицер, избегая прямого взгляда.

— Я вполне могу представить природу его лихорадки. Ведите, подпоручик, у меня нет времени на церемонии, — мои слова прозвучали как приказ.

Лунёв обречённо вздохнул и повёл нас внутрь. Картина, открывшаяся взору, была удручающей, даже по меркам здешних мест. О готовности к обороне и говорить не приходилось — всё здесь с момента постройки медленно, но верно ветшало, представляя собой печальное зрелище запустения. Когда мы приблизились к двери штабного дома, оттуда донесся хриплый, прерывистый крик:

— В шею! Всех… ко всем чертям! Плевать я хотел… — далее поток грязной, бессвязной брани.

Подпоручик замер, густо покраснев. На его лице читалась смесь жгучего стыда и страха.

— Успокойтесь, подпоручик, — холодно заметил я. — Очередной неоценённый стратег, терзаемый тонкими материями. Сколько у вас содержится аманатов?

— Девять душ, господин полковник. Отроки от десяти до четырнадцати лет, — доложил он, с трудом подбирая слова.