Алекс — мозг. Тот, у кого самый высокий IQ, кто использует свои силы во благо семьи, всегда взламывает компьютеры или занимается тем, чем он занимается, чтобы мы были на шаг впереди в нашем мире. Он также тот, кому ты пишешь в панике, если пролил соус маринара на белый ковёр матери.
Это было страшно.
Его серые глаза поднимаются, и, увидев меня, он убирает телефон в карман.
— Поздняя ночь?
Я киваю и падаю в такое же кресло напротив него. Из меня вырывается зевок, когда входит Вин и занимает своё место за своим красным деревянным столом.
Если бы он не созвал встречу, я бы сейчас улёгся в кровать и проспал следующие три дня.
Но как глава семьи, когда он зовёт нас, мы откликаемся. Без вопросов. Он получил свою руководящую роль более семи лет назад после убийства нашего отца, и за эти годы он сделал всё, что в его силах, чтобы обеспечить нашу безопасность, несмотря на ежедневные угрозы и могущественных врагов, стремящихся к нашей гибели.
Это работа, которую я никогда не хотел бы иметь.
Он засовывает руку в ящик стола, достаёт бутылку Macallan, открывает её и разливает по нескольким стаканам.
— Тебе нужно подстричься, — говорит он мне. — И побриться. Ты начинаешь походить на лесоруба.
Я показываю ему средний палец, затем провожу пальцами по своим волосам до плеч, собирая половину в пучок. В отличие от моих братьев, которые гордятся своей внешностью, я никогда особо не задумывался о своей.
Никогда не было причины.
К тому же сама мысль о том, что кто-то держит лезвие бритвы или ножницы где-то рядом с моей шеей…
Инстинктивно я подношу руку и провожу кончиками пальцев по выступающему шраму, который украшает мою шею — тому самому, который я получил во время того же взрыва, который убил моего отца. Осколки не только оставили мне это физическое напоминание о том ужасном дне, но и забрали у меня кое-что ещё. То, чего другие не видят: мой голос.
Необратимое повреждение.
Серьёзная травма гортани.
Везёт, что жив.
Кажется, именно эти слова произносили врачи, когда я был в сознании и вне его.
С мучительной болью я могу выдавать из себя слово или два за раз. Может быть, три, если я готов страдать от последствий. Но не больше. Ни предложений. Ни мыслей вслух.
Я нажимаю пальцами на горло, вспоминая день, который всё изменил для меня.
— Ты просто завидуешь, — заявляет Алекс, вставая, чтобы забрать оба стакана. Он протягивает один мне, затем снова садится. — Если я правильно помню, ты пытался отрастить волосы, когда тебе было восемнадцать, но срезал их только после того, как твоя тогдашняя девушка пожаловалась, что твои волосы красивее её.