– Глупости не пори! – огрызнулась мама. – Она просто худая! Для её возраста самое то!

– Да уж, вижу, – скривилась тётка. – Ты-то в её годы была кровь с молоком, пышная что спереди, что сзади… Все парни заглядывались!

– Да, было дело! – гордо подбоченилась старшая Поспелова. – Женихов много увивалось! Толпами по-над забором стояли! Жаль, на Любу никто не смотрит. Букетик бы кто подбросил!

Десятиклассница растерялась, не в силах пошевелиться. Показная жалость матери ранила больнее, чем попрёки и оскорбления. Стареющие родственницы в упор не заметили, как вытянулось лицо подростка, и продолжили рассусоливать.

– Так откорми девчонку, чтобы парни заинтересовались! – засмеялась Полина и принялась разглядывать школьницу: – Люба, а ну-ка, убери ткань! Встань ровно! Вот! Смотри, Шура! Коленки острые, торчат: за такие мальчику и взяться страшно. Белая она у тебя, как стена, хоть бы румянец где на щеках проступил… И ноги кривые, что ли!

– Есть немного! – пригляделась Григорьевна.

– Юбку подлиньше купи, чтоб спрятать! – тётя Поля продолжала бесцеремонно сверлить племянницу взглядом. – Губы ещё бесформенные, чересчур толстые!

– Губошлёпа. Вся в отца, – вздохнула товарный кассир. – Ничего! Что есть – то есть. Можно и такую выдать как-нибудь замуж!

– Откорми хотя бы! – фыркнула надменно хозяйка. – Вдруг кому и приглянётся. Не красавица, конечно, да и недостаток этот… Голову ты, Люба, всё же на боку держишь!

– Да устала я ругаться! – виновато оправдывалась Шура. – Хоть в лоб, хоть по лбу – всё едино! Не слышит, настырная!

– Тётя Поля! – резко перебила женщин школьница. – Где туалет?!

– Вон туда иди! – махнула рукой тётка. – Потом направо…

Девочка бросила на пол ткань и, едва сдерживаясь, вылетела вон из помещения.

– Обиделась что ли? – донеслось ей в спину удивление родни. – Так кто ж на правду обижается? Дурной ребёнок! Ей дело советуют, а она…

Едва дверь в туалет закрылась, старшеклассница, огорчённо взглянув в зеркало, беззвучно разрыдалась. Всхлипы душили, рот разевался в немом крике, слёзы градом стучали по краю фаянсовой раковины. Успокоившись, тихоня долго, не моргая, пялилась на отражение, а затем столько же руками трогала своё лицо, раздвигала пальцами веки, поднимала брови, тянула за щёки, поджимала губы, стараясь превратить их в тоненькую ниточку.

Вышла из туалета Люба совершенно спокойная, не сказав ни слова ни матери, ни родственнице, которые, к счастью, сделали вид, будто и не заметили её отсутствия. Предъявить Александре, что её комментарии насчёт внешности уже давно больно ранят, девочка не захотела, решив оставить всё, как есть. Но всё оставаться, как раньше, совсем не хотело, и клубок продолжал расти.