Юная особа опустила очи долу, чтобы скрыть хитрые искорки. Комментарий почудился ей довольно прозрачным. «Ой, ладно! Папа наверняка ничего не понял, – решила старшеклассница, слушая вполуха пререкания, раздававшиеся из коридора. – Хватит париться, «пирожок»! Сегодня весь дом принадлежит тебе одной. Красота! Переживи только школу».

Дверь без предупреждения распахнулась. В комнату просунулась взъерошенная мама.

– Люба, ключ от входной двери спрячь в щели между окном и кирпичной кладкой. Вдруг нам, пока ты в школе, что-то понадобится!

– Как скажете. Сколько вас не будет?

– Дня три, наверно, – задумалась женщина. – Сегодня ночь бдения, завтра похоронят и помянут, послезавтра своим кругом посидим, опять помянем да дом её уберём… Где-то так!

– Буду вас ждать! – улыбнулась тихоня. «Три дня халявы!!! Во счастье привалило!»

Товарный кассир не знала, что её чадо за время болезни умудрилось сбегать к старушке раз десять – посидеть у кровати, держа больную за руку, поговорить и покормить с ложечки ослабевшую бабульку. В своём сердце девочка по совету Имира уже попрощалась с близким человеком и отпустила, что помогло скорбную новость воспринять умиротворённо, как факт.

– Если вдруг, пока нас не будет, кто припрётся: соседи или другие рожи – отвечай, что мы…

– Вышли, а когда вернётесь, не знаю, – раз. Спите – два. На работе – три. И тому подобные басни, – перебила Люба, зажимая при счёте пальцы. – Я всё помню, мамулечка! Хоть и уверена, что это лишнее. Вставить пару замков в калитке было бы куда серьёзнее… Ладно-ладно, молчу!

Соседям Григорьевна не доверяла, хоть и любила с ними судачить да сплетничать. К слову, сплетни, похабное злословие да засовывание носа в чужую жизнь практиковали на Солнечном практически все жильцы. Вот так за пышными цветущими клумбами да статными кирпичными фасадами скрывались обыкновенная низость, пошлость и духовная нищета.

Поспеловы чесали языками, как и остальные, но за собой грешок не замечали, а то и вовсе не признавали, считая себя гражданами порядочными. Правда, если родители узнавали едкую пакость о себе – здорово обижались. Настолько, что Григорьевна могла десятилетиями дуться на то, что ляпнул когда-то Чумак, Петуховы или другой посторонний.

Товарный кассир также считала всех соседей вороватыми. И было за что. Воровать у станичников зазорным не считалось. Зазорно было быть пойманным за руку. А ещё зазорнее – обворованным. Над людьми, попавшими в беду, посмеивались. Раз пострадавшие не смогли защитить имущество и привлекли грабителей, то и сочувствовать им, стало быть, не с руки.