— Абрикосса Петровна?

Тетка залепетала, глядя на брата:

— Боря, тут и думать нечего, всегда так делали.

— Петя?

Молчание, сопение. Сидит, трясется, как бы припадок не начался. На прямой вопрос ответил лишь сдавленным хрипом.

— Петя, я задал вопрос, — я повысил голос и приподнял бровь.

— Да пошел ты… знаешь куда… к нерадивому! — выдохнул он, и в его глазах вспыхнула истеричная смесь.

— Знаю. Покинь комнату.

— Ты что, съехал? Я тут…

— Покинь комнату, ты исключен из совета.

Ухмыляется, пыхтит, кулаки сжимает. Вскочил, опрокидывая стул. Силой его что ли выводить? Охрану кликнуть? А за кого вообще охрана?

Интересно, а три потока анамы я потяну? Ладони, горло пробовал. Надо добавить глаза. Височная, скуловая, носовая кость, надбровные дуги. Раньше я анаму в голову не пускал.

Непросто, голова сразу закружилась с непривычки. Тонкими невесомыми струйками, из позвоночника надбровные дуги и сразу назад. Дыхание. Посторонние мысли прочь. Глаза. Глаза и горло. Теперь глаза, горло, ладони. Я посмотрел на Петю и выдохнул волю:

— Говори.

Взгляд брата мгновенно остекленел, рот открылся сам собой.

— Ты жирное, жалкое ничтожество, — зазвучал его голос в гробовой тишине. — Ты должен был сгнить. Все должно было быть моим. Титул, земли, уважение, все. Я ненавижу тебя. Но я не понимаю тебя и боюсь. Ты смотришь как… нежить какая-то. Ты всех нас убьешь. Я мечтал, чтобы твой поезд сошел с рельсов. Я хочу, чтобы ты умер, чтобы страдал. Чтобы лопнул. Но я боюсь. Я трус. Я маленький, жалкий трус…

Печально. На команду «говори» выдается первое, что на языке вертится.

— Пошел вон, — выплюнул я, вкладывая в голос все силы. С непривычки и от напряжения глаза начали слезиться. Чуть не задохнулся от ощущения в горле битого стекла.

Петя развернулся, зашагал к двери как заводная кукла. Запрокинул голову. Дверь открыл лбом, с глухим стуком. Звук его удаляющихся шагов затих в коридоре.

Лица у родичей стали цвета холодной овсянки, секретарь мелко затрясся. Даже в каменных чертах графини промелькнула трещинка. Наблюдатели не дрогнули, небеса не разверзлись, никто меня развопрощать не кинулся. Похоже, в своем собственном гнезде я могу творить что угодно. Пока что.

— Боря, у тебя глаз… пустые, — прошептала Лилия.

— Мы на совете, сестра. Не отвлекаемся, — отрезал я, чувствуя, как из носа потекла теплая струйка. Я смахнул ее тыльной стороной ладони, оставив на белой манжете алый мазок.

Господа, на чем мы остановились? Ах, да! — Юрий Борисович, ваше мнение?

Прадед сидел, как и раньше, в своей позе дряхлого старика, голова на груди, рот полуоткрыт. Слюна почти до колен свисает. Резко всхрапнул, поднимая веки, похожие на старый пергамент.