Но почему-то Спаситель так и не смог заставить себя задать тот вопрос, из-за которого порой ворочается бессонными ночами, лежа на спине рядом с Матилидой, толукути махая копытами во тьме, как жалкий кот. Толукути думая о Сири. Представляя Сири. Гадая о Сири. О ее лице. Ее улыбке. Цвете глаз. Походке. Ритме дыхания. Запахе. Помахивании хвостом. И теперь, все-таки решившись, задав вопрос, который всегда хотел задать, Тувий чувствует восторг, словно только что взял высокий барьер.
— Что ж, закройте глаза, очистите разум… вот так я и выгляжу, — говорит Сири.
Тувий довольно ржет.
— Товарищи, приготовьтесь к посадке. Ура Партии Власти! — слышится из динамика голос пилота.
— Ура!!! — взрывается от шума самолет.
— Я могу помочь чем-нибудь еще? — спрашивает Сири.
— На этом все, спасибо, Сири, — говорит Туви.
— Не за что, — отвечает Сири.
Спаситель нажимает на кнопку, закрывает телефон и убирает его. Толукути снова думая о Сири. Представляя Сири. Гадая о Сири. О ее лице. Ее улыбке. Цвете глаз. Походке. Ритме дыхания. Запахе. Помахивании хвостом. Тут появляется процессия из танцовщиц. Спаситель ржет, сияя улыбкой, хлеща хвостом. От отдельной и общей красоты перед глазами так и хочется воспарить. Самки приоделись для него — толукути в костюмы с его символикой, его ликом на их грудях, бедрах и животах. Он смеется смехом довольного животного, которое знает главную истину: где бы ты ни правил на земле, в аду или в самих высших небесах; как бы ты ни пришел к власти, толукути будь ты Божий Сын, царь, избранный лидер или поставлен править, — ни черта ты не стоишь, если тебя не носят на умопомрачительных телах извивающиеся танцующие самки.
Толукути земля обетованная ночь нового устроения
Симисо стояла на обычном месте в гостиной и гладила, когда вошла Судьба с недовольным выражением невыспавшегося животного. Она помялась на пороге, глядя, как мать проводит копытом по безупречно гладкой наволочке. Симисо сосредоточенно хмурится, надавливает утюгом посильнее — так, что доска скрипит. Коза из тех, для кого глажка — это не просто домашнее занятие, не просто удовольствие. Судьба помнит случаи, когда мать перебирала уже поглаженную одежду, чтобы погладить второй раз. Помнит, как Симисо гладила все гладибельное в поле зрения — от одежды до простыней, скатертей, накидок на диваны, занавесок, полотенец, хлопкового нижнего белья, — и очень юная Судьба жила в тайном страхе, что однажды матери будет нечего гладить и тогда ей под руку попадется дочь.
Толукути теперь, зная о прошлом матери, о 18 апреля 1983 года, Судьба наконец поняла, причем с опустошительной ясностью, что все это время мать гладила на самом деле не одежду или ткань, а разглаживала частички себя. Да, это ее психотерапия, думает Судьба, единственный известный ей способ справиться с травмой. А значит, вдобавок к многолетней несправедливости, вдобавок к тому, что никто не признавал ее неизмеримую боль, Симисо так и не исцелилась — она и, скорее всего, десятки и сотни других жертв. И это печально, душераздирающе, возмутительно, думает Судьба, стоя в дверях и чувствуя, как закипает кровь. Она думает о том, как Симисо почти всю жизнь гладит, она спрашивает себя, сколько еще джидадцев прямо сейчас гладит или делает то, что помогает им не расклеиться. Она наблюдает, как Симисо берет длинное белое платье-тунику — толукути то самое, в котором Судьба видела ее после возвращения из США, — и хорошенько встряхивает, смачивает водой из стакана. Выворачивает наизнанку, снова встряхивает, снова смачивает. Часы на тумбочке для телевизора громким сигналом отмечают час ночи.