даже в гиеньем анусе есть чистые места

Толукути шло время, которое не стоит ни для кого, даже для прекрасных королев. Мало-помалу терпение и оптимизм в очередях начали иссякать. Толукути животные в очередях ожесточались и стервенели. Начинали драться и кусаться в очереди. Уже не читали в газетах и «Твиттере» новости умного министра финансов в очереди. Больше не делали селфи в очереди. Перестали твитить в очереди. Животные оскорбляли работников, которые их обслуживали, и охранников, старавшихся поддерживать порядок в очереди. Лезли вперед других в очереди. Воры обирали карманы и грабили в очереди. Толукути на самок начали нападать в очереди. Животным осточертели очереди. Они дошли до предела отчаяния в очереди.

И немудрено, что они нашли убежище — в чем? В воспоминаниях о прошлом. Толукути прошлом. Они с такими исполинскими силами принялись вспоминать, что прошлое взяло и ожило. И они очень аккуратно обходили нежелательные, сложные и болезненные моменты, предпочитая сосредоточиться на славе. И, стоя в очереди, качали головами, хватались за сердце и терялись в давно ушедших днях, подслащенных временем и расстоянием, и потому еще более славных, чем на самом деле. Да, толукути в днях задолго до того, как все развалилось, когда Отец Народа был по большей части настоящим Отцом Народа, по-отцовски отцовствовал, когда жизнь была не только возможна, но и прекрасна, а будущее — светлым и ожидаемым.

Как же они цеплялись за то прошлое, хоть оно и существовало только у них в голове. Наверное, поэтому, вернувшись в конце дня домой после ужасных очередей, они искали символику Отца Народа, тянулись к ней. Открывали шкафы и чуланы, доставали старые заляпанные газеты времен его славы. Открывали металлические сундуки и вынимали толстые фотоальбомы, набитые фотографиями. Взрезали самодельные подушки, набитые его символикой, благодарные, что не сожгли ее, хоть и тянуло во время его свержения, когда они потеряли головы от эйфории при виде, казалось бы, новой, лучшей эпохи.

Толукути все это давало утешение и смягчало боль, а еще, к их радостному удивлению, приближало к ним Отца Народа. Он стал приходить к ним во сне. Его морда была на поверхности чашек, когда они пили чай, и оставалась на дне, в чаинках. Вновь его морду видели в унитазе — до и после того, как смывали. Была она в солнце и в луне. Они слышали его голос в записях автоответчика. Они видели его имена, написанные на ветру. Сохраненные в телефоне, накорябанные на стенах, примагниченные к холодильнику. Вышитые на платках и скатертях. Пришитые на изнанке одежды и пододеяльников. Они чувствовали его запах в еде, когда готовили, в духах, в благоухании цветов и деревьев.