И отвернулся, и направился туда, откуда пришел, против течения толпы, которая не останавливалась и не расступалась, не пела ему хвалу, не видела его, когда он среди них и с ними. Он пробирался вслепую, с горечью, с тяжестью. Натолкнулся на одинокое животное — овцу — и уже хотел было излить свой гнев на нее, когда увидел себя, то есть свое лицо на ее желтой рубашке, и на ее черной юбке, и на ее красном шарфе, и на ее зеленой шляпе, и на ее белой сумочке. Овца рыдала — слезами не радости, как все остальные вероломные твари, нет, но целыми реками истинного горя, и ее невероятная печаль так поразила Отца Народа, что он прирос к месту.

— Его нет, они свергли Освободителя! Моего президента, и президента моей матери, и президента моей бабушки; кто теперь будет президентом моих детей? И президентом их детей?! И президентом детей их детей?! Что теперь станет со мной, с нами без него?! — блеяла овца, и Отца Народа так тронула ее скорбь, словно он умер настоящей смертью, толукути так тронула, что он потянулся было к сраженному горем животному, но остановился, тут же увидев, как банда мерзких молодых животных сжигает его красивый официальный портрет. Тот занялся и вспыхнул, и Отец Народа мог бы поклясться, что пламя будто пожирало его тело. Наконец, не в силах больше вынести вид этого кощунства, он отправился обратно в Дом Власти — он казался старше, чем когда выходил из него пару часов назад; и когда ему подали письмо об отречении якобы его авторства и попросили подписать, будто оно и есть его авторства, толукути он подписал.

селфи с солдатами

И вот, когда мы стояли перед Домом Власти, прибыли долгожданные новости — и одновременно солнце проделало странный кульбит и чуть пригасло, накрыв небо тенью, — да, толукути новости, что Отец Народа наконец подписал отречение. И когда новости разбежались, как пожар, Джидада с «—да» и еще одним «—да» вспыхнула. И на новоосвобожденных улицах, посреди празднества, появились Защитники в танках, с оружием, и впервые за долгое время мы не бросились при виде тяжеловооруженных псов спасаться бегством — ведь Джидада наконец-таки свободна! И на освобожденных улицах мы забыли свои страхи, свою тяжелую историю борьбы с Защитниками и преломляли с ними хлеб, молились с ними — да, толукути на освобожденных улицах делали селфи с солдатами. Мы скакали до небес и опускались обратно на землю, мы плясали, колотили в грудь, топали вместе с солдатами, и в джунглях рядом с Джидадой нас слышали львы, и слоны, и буйволы, и носороги, и леопарды, и прочие свирепые дикие звери, дрожавшие от сейсмического звука нашего освобождения.