Низкий потолок подпирали столбы из неокоренных сосновых стволов. На них давил бревенчатый накат. Стены обшиты грубым горбылем, местами — просто выровненная лопатой земля. С потолка кое-где свисали корни. Землянка.
Вдоль стен тянулись нары. Реально нары. Не кровати, а настилы из жердей.
Рядом лежал человек, замотанный в бинты так, что видно только нос и глаза. Бинты не белые — серые, стираные, с бурыми пятнами проступившей сукровицы. Бедолага без перерыва стонал, метался в бреду.
— Мама…не надо… Марусю береги…
Чуть дальше сидел мужик лет сорока. Крепкий, жилистый, с грубым, простоватым лицом. Из одежды — кальсоны на завязках и нательная рубаха с бурыми пятнами. Левая рука на перевязи, сквозь бинты сочится кровь.
Он деловито, здоровой рукой сворачивал «козью ножку» — самокрутку из куска газеты. Движения были отточенными, автоматическими. Насыпал махорку, лизнул край бумаги, скрутил, чиркнул керосиновой зажигалкой.
Дым поплыл в мою сторону. Едкий. Пахнет настоящим табаком. Никакой «химии». Нюхал бы и нюхал.
Рядом с мужиком, привалившись спиной к бревенчатой стене, устроился на нарах совсем молодой парень. Голова перебинтована, одна нога в лубках. Он смотрел на курильщика с жадностью.
— Дай затянуться, дядь Петь, — попросил пацан.
— Обойдешься, Санек, — спокойно ответил мужик, выпуская струю дыма в потолок. — Тебе доктор что сказал? Лежать и не дёргаться. А ты дымить собрался.
— Да что тот доктор понимает⁈ — Санек ударил кулаком по колену, поморщился от боли. — Мне обратно надо! Понимаешь? На передовую! Там ребята сейчас врага бьют, а я тут валяюсь!
Мужик с «козьей ножкой» — дядя Петя — покосился на парня, стряхнул пепел в консервную банку, стоящую на полу.
— Вернешься, не переживай. Война, брат, дело коллективное. Незаменимых у нас нет. Подлечишься — и вернешься. Куда ты сейчас поскачешь на одной ноге? Фрицев костылем пугать?
— Зубами грызть буду! — вскинулся Санек. Его глаза подозрительно заблестели. Слезы, что ли? — У меня счет к ним, дядь Петь. Личный. Они деревню мою сожгли. Мать, сестренку малую… Я когда фрица вижу, аж руки трясутся. От злости. А ты говоришь — лежи. Как тут лежать⁈
Слушал этот разговор, и пытался понять, кто из нас псих. Я или эти двое, которые на полном серьезе рассуждали о фашистах. О передовой. О войне.
Больше всего пугало то, что выглядели они — и мужик, и парень — слишком реалистично. Интонации. Сленг. Эмоции пацана. Все это было живым, не наигранным.
Дядя Петя вздохнул, затянулся так, что огонек самокрутки ярко осветил его лицо — морщинистое, усталое, с недельной щетиной.