От борта отделилась маленькая шлюпка-диньги, два сидящих в ней матроса принялись шустро грести, направляясь в мою сторону.

Но говорили со мной не они.

На шканце (это середина корабля) появилась фигура капитана в треуголке, белом парике и красном камзоле, который стоил, наверное, как вся моя квартира. Он поднёс к губам большой медный рупор, и его голос, усиленный металлом, перекрыл шум прибоя и скрип мачт.

— ¡Gracias por su servicio, Guardián!

Слова долетели до меня через метры водной глади, но прозвучали так, будто он стоял рядом. Воздух вокруг маяка, вокруг моей головы загудел.

Испанский? Я ведь не понима… Смысл проник в сознание абсолютно чётким:' Спасибо за службу, Смотритель!'

Или понимаю? Каким-то чудом я понимал всё, что говорил этот человек, но если бы меня попросили произнести хоть слово на испанском… Ну, тут я пас. Кроме того в этом «служба» прозвучало столько уважения, столько признания роли смотрителя, что у меня перехватило дыхание. Оказывается, я для них не просто мужик на скале.

Я поблагодарил капитана за тёплые слова поклоном, который он мог увидеть с корабля.

Тем временем диньги внизу уткнулся носом в небольшой каменный выступ, один из матросов, босой, в полосатой робе, выпрыгнул в воду. Подниматься он не стал, просто положил на плоский сухой валун увесистый холщовый мешок, махнул мне рукой, оттолкнул лодку и, запрыгнув обратно, тут же налёг на весла вместе со своим напарником.

— Счастливого пути! — выкрикнул я. Мой голос, подхваченный акустикой Маяка, отправился к кораблю, и я услышал, как этот крик достиг Фрегата раскатистым: — Buen viaje!

Капитан медленно, с достоинством снял треуголку и склонил голову в поклоне равного равному.

Я стоял и смотрел, как на «Индийце» снова закипела жизнь. Послышались свистки боцманов, паруса, с хлопком поймав ветер, наполнились силой, и огромный корпус, застонав всем своим деревянным нутром, начал медленно разворачиваться, уходя от опасных камней.

Громада дерева и железа, управляемая волей людей, уходила в закат, оставляя за собой пенный след и ощущение прикосновения к чему-то великому.

Он сказал «служба». Это слово зацепило меня сильнее, чем вид самого корабля, в нём объединялись и обязанность, и честь. Я находился на службе, при исполнении!

Когда корабль окончательно растворился за линией горизонта, солнце уже начало клониться к закату, входя в «золотой час». Свет стал мягким, окрашивая камни в тёплые медовые тона, жара спала, уступив место приятной вечерней свежести.

— Ну, пойдём посмотрим, чем платят за службу в этом секторе Галактики, — сказал я коту, который всё это время сидел подле меня. Казалось, что для него судно восемнадцатого века — вполне привычный пейзаж. — Зажрались вы, товарищ Боцман.