Атаман только фыркнул. Не трогали его слова ни о Боге, ни о раскаянии. Приблизился он к пономарю, посмотрел на того снизу вверх и прохрипел:

— А ты чаво о себе возомнил, чужеяд[1]? Наслушались мы твоей лжи вдоволь! Нясём подношение, да только не Вседержителю, а тебе, бычья морда! Гляди каку ряху отъел на наших-то мозолистых харчах. Выдавай нам визгопряху[2]! А будешь противиться, так мы всё тута сожжём! И пойдешь ты по миру без своего храма побираться.

— А станет ли вам легче от этого? — поинтересовался пономарь. — Освободите вы этими поступками души свои али, наоборот, окончательно в бездну свалитесь?

Голос его стал спокойным, без дрожаний и надрыва. Словно смирился он со своей незавидной участью.

— Созидать сложно, а разломать в щепки или пепел — большого ума не надо. Да только станет у вас на душе от того спокойнее? Ну сыщите вы девку-беглянку, надругаетесь над ней почем зря, чего изменится-то?

— Разбогатеем, заживем! — выкрикнул кто-то из толпы.

На лице пономаря возникла грустная улыбка. Взгляд сделался добрым, открытым.

— Карманы вы наполните, не златом — серебром, конечно, но все же. Только надолго ли того богатства хватит? На седмицу али месяц? А что потом, снова на большую дорогу? И так и будете промышлять, пока вас в острог не посадят или, того хуже, где-нибудь в лесах как кур не пострелят? Богатство, оно же не сюды ложится, — указал Василий на карман, — а здесь хоронится! — прислонил он ладонь к сердцу.

— Кончай бряхать, пес шелудивый! — рявкнул атаман. Терпеть не мог он таких речей, да и побоялся, что ребятушки его бравые слабину дадут и на поводу у вруна в рясе отправятся восвояси.

— Сколько бы ни кричал ты и не кичился, а все одно правда на моей стороне будет! — ответил пономарь. — Потому как вера — есть любовь, и не может здесь быть других определений. А ненависть и насилие — оно все от лукавого!

Не стерпел атаман. Потому и подал знак своему младшему брату, что рыжую бороду носил. Щелкнул пальцами! Толпа и ожила, потому как выкрикнул кто-то:

— Не пудри нама мозги! Кончай с ним, братцы!

И полетел в иконостас один факел, а затем и остальные. Началась паника да суета. Все вокруг загрохотало, заохало. Этим атаман и воспользовался — ударил саблей священника наотмашь.

Брызнула кровь на иконы, Василий охнул и осел, оказавшись на коленях.

Все вокруг превратилось в ужасную круговерть, словно Содом и Гоморра, наполненные грехом и отчаянием.

Разбойники растворились в диком безумии. Кто-то пытался сорвать со стен драгоценный оклад, кто-то поджигал алтарь или просто ломал утварь. Василий видел, как медленно умирает Божье творение, и лишь над входом, пылая в огне, виднелась фигурка Георгия Победоносца, одержавшего победу над кошмарным змеем.