Когда Шешковский осознал масштабы разбоя и воровства в Москве, он не поверил даже собственным выводам. Получалось, что все купцы, все ремесленники преспокойно платят налог разбойникам. Но и этого оказалось мало. Как некогда сказывал цесаревич: «Аппетит растет во время еды». Вот и эти тати ели, раздували свое брюхо и снова ели. И все мало, мало, нужно больше. Вот она жадность человеческая!

Вот возьми ты чуть, обложи данью только мелких ремесленников, может, еще и средних купчин, не привлекая внимания из столицы. Так нет же, начались поджоги, открытый разбой.

Шешковский смеялся, приговаривая «экий плут!», когда читал сводку о поимке воров и целых ватаг в Москве. Это же надо было добиться того, что Первопрестольная стала городом, где ловят больше воров, чем в сумме арестовывают в десяти иных городах. При этом древняя столица остается местом, где без серьезной охраны даже днем пройти нельзя.

— Привели, господин, Ивана Осипова, — сообщил Матвей Кислов, перспективный сотрудник, но с проблемой: он был трусоват.

— Давай его сюда! — сказал Шешковский, предвкушая общение.

Ему был крайне интересен этот Иван Каин. Степан Иванович все еще не мог определить, кого больше в этом человеке: разбойника Ваньки Каина или же сыщика, которого хвалила сама государыня. Он имел такой авторитет, что мог указывать главному полицмейстеру Москвы.

— С кем имею честь? — входя в кабинет главного полицмейстера, но не обнаружив его, спросил Иван Осипов.

— Честь? Ха-ха-ха! У Вас есть честь? — искренне рассмеялся Шешковский.

Степан Иванович редко смеялся, чаще был угрюмым человеком, но персонаж, что возник перед ним, так старался походить на образованного человека из высшего общества, когда у самого лапти за спиной, что Шешковский за долгое время впервые искренне смеялся.

— Простите, я не совсем понимаю, почему вы смеетесь, — недоуменно сказал Осипов.

— Сядь, Ванька Каин, да не ершись и не строй тут господина! — жестко сказал Шешковский.

Резкий переход от образа весельчака к человеку, наделенному правом повелевать, испугал Ивана Осипова. И тот, не отводя боязливого взгляда от Шешковского, чуть попятился к выходу.

— Да не робей, Каин, садись! — тон Степана Ивановича вновь стал шутливым.

— И все же, кто Вы? — Иван Осипов взял себя в руки.

— Не стоит, Ваня, знать. От многих знаний, многие печали, — процитировал Шешковский книгу Экклесиаста. — Итак, Ваня, относительно тебя вопрос стоит только в одном: четвертовать или на кол посадить.

Каин начал елозить на стуле, как будто действительно только что сел на тот самый кол.