— Я отлично себя чувствую, у меня ничего не болит, а царапины несерьезны. Вы вылечили крупные порезы еще на поляне, а я не поблагодарила. Спасибо. Отпустите меня домой, глава Син, — ответила я, тщетно пытаясь удержать голос ровным. Мне удавалось избегать его взгляда, но я видела острый подбородок и тонкую линию чуть изогнутых губ. На лице его не дрожал ни один мускул, словно передо мной стоял не человек, а высеченная из мрамора статуя. Я прикрыла влажные ресницы — так было проще сконцентрироваться, — и продолжила: — Мой отец Ракро Енкхтаиван будет благодарен тоже. Я вернусь в Нор-Хуре и останусь в родовом доме, пока все не выяснится. Я ведь не нужна в Приюте, раз на меня охотятся, верно? Это ошибка… насчет приказа императора. Но слишком серьезное обвинение, я понимаю. Мне нельзя тут быть. Я могу…

— Ты ничего не решаешь, — прервал глава Син мою речь.

Это прозвучало как приговор. Я даже не успела его осознать, как в разум вторгся болезненный холод.

Когда чтение воспоминаний против воли показывал мне отец, было не так больно — и близко не так страшно. Син не стал спрашивать разрешения, не стал смягчать свое действие, вместо того вспорол мою память, как брюхо рыбе, как камни ущелья в горном лесу, и я забилась в безмолвном крике, пытаясь изо всех сил выбросить его из своей головы. Конечно, безуспешно.

Волна холода, впрочем, длилась недолго. А когда иссякла, мне почудилось, будто взгляд главы Сина на миг дрогнул, и тут же снова заледенел.

— Как вы… — задыхаясь, прошептала я. — Зачем? Я бы и так все вам рассказала!

— И ждала бы, что поверю. — Син не спрашивал. — Очень интересная магия, ты не зря училась у наших иномирных врагов. Ты не помнишь. Сначала я решил, что ты и правда хочешь исчезнуть, что решилась на самоубийство, чтобы что-то доказать. — Он помолчал. Затем так же спокойно добавил: — Но если бы перерождение свершилось, ни этого имени, ни этой судьбы, ни этой… — здесь он сделал почти неуловимую, непонятную мне паузу, от которой что-то внутри сжалось, — внешности у тебя бы не осталось. Ты, настоящая ты, под этой маской юной целительницы, светлой идеалистки, убеждающей себя, что хочет меня оттолкнуть. И я доберусь до тебя, Теа.

От его откровенности кружилась голова. Щеки, наверно, стали совсем пунцовыми — не знаю, отчего больше: от злости, страха или смущения.

— Зачем? — снова шепнула я на грани обморока. Мир вертелся: тусклая обшивка стен, высокие окна, белое лицо, горячие тиски рук у лица и на спине, тошнота усталости, золотые обрывки ткани на ногах, царапающее спину дерево. Все смешалось в один водоворот. Сознание покидало меня. — Я ничего не понимаю… Глава…