— Ах да, — спохватился Шлейх, — не буду мешать. Продолжайте. Только защиту на дверь поставьте, а то таширы нервничают, что вы тут друг друга поубивать можете, — и он скрипуче рассмеялся.
— Надеюсь, до этого не дойдет, хотя тот же съезд еще и кровавым прозвали, но мы не будем его воспроизводить с таким реализмом, — заверил его Дьер. — А защиту, конечно, поставлю. Простите, не подумал, — извинился он.
— Ничего-ничего, — отмахнулся директор, с неприятным чувством понимая, что в оценке новенького он ошибся. Тот был не просто фанатиком своего предмета, а еще и талантливым фанатиком, и уж точно разбирался в детях. А тот, кто разбирается в детях, вряд ли будет слеп ко взрослым.
Глава 10
— Подозрителен этот новый мастер, — лениво протянул Лист. Зевнул. Заглянул в собственные карты, скривил недовольное лицо.
— Видели, как он на плацу дернулся, когда нам скомандовали «Смирно»? — поддержал его Огонек. — Маной клянусь — служил.
Оля с интересом прислушивалась к разговору, одновременно пытаясь сосредоточиться на упражнении. Выходило плохо — упражнение не поддавалось. Можно было попросить Тумана поставить завесу, но новый мастер ее тоже интересовал.
— Заземлил ты, — насмешливо фыркнул Туман, — я специально у Хе спросил. Служить он не мог. У него два круга — полный по магистории и краткий — по педагогике. Мы у него первое место работы. Но ты прав, что-то такое форменное в нем ощущается, — прищурился парень.
— Я пас, — Балабол хлопнул картами по столу. — Ты не прав, не из боевых он. У меня дядька до того, как ногу потерял, десять лет отмагичил. Смотри: стрижка не та. Нет, встречаются и с длинными волосами, но для этого звание должно быть командирское. А тут — молод для привилегии хвост носить. Да и голова у него варит. Вон как про Третью Магическую завернул. Круче, чем в учебнике. А боевики… они больше руками работать любят, да ногами. Но походка у него, стойка, да и двигается… Слишком хорошо для того, кто все время сиднем проводит.
— Может, спортсмен? — предположил Лист.
— Давно бы уже хвастал, да наградами комнату уставил. Ты же знаешь этих поединщиков, сначала в комнату заходит их самомнение, следом влетают медали, а потом уже они — великие и неповторимые.
Балабол столь мастерски изобразил раздутое самолюбие, что парни заржали.
— И кто тогда? — в раздумьях потер нос Огонек. — Просто подозрительно — столичный и вдруг к нам. Что он в нашей дыре забыл? Тут даже театра нет. И ресторан из приличных лишь один. Остальное забегаловки. И чуется мне — не тот он, за кого себя выдает, — зловеще выдал парень.