Поток прошений на имя Шувалова, моего политического союзника, рос, как снежный ком. Дворяне наперегонки засыпали его просьбами: «Проверьте моих лакеев! Проверьте мою гувернантку! А вдруг она тоже под контролем?» Каждый аристократ боялся, что его дом станет очагом скандала, подобно дому статского советника.

Круг почитателей Иоанна стремительно сужался, сжимаясь до самого ничтожного, маргинального слоя. Аристократы, прежде тайно финансировавшие его, теперь, боясь обнаружить в своих рядах «белый свет» Иоанна и потерять свой статус «лояльных», отдавали жёсткие приказы своей прислуге: ни помощи, ни ночлега, ни денег. Покинутый своими могущественными покровителями, Иоанн остался наедине с фанатиками, готовыми биться за идею, но не имеющими ни денег, ни влияния.

Казалось, я загнал Иоанна в угол, лишив его всякой опоры. Вот только это было не совсем так.

* * *

Князь Дмитрий Голицын пробирался по задворкам Лиговки. Никогда бы он не подумал, что по своей воле явится в такое место. Но ненависть и страх за собственное будущее привели его сюда. В грязной, провонявшей ладаном и нищетой каморке, куда его проводил один из последних верных учеников он, наконец-то, нашёл Иоанна. Князь был одет в простое, тёмное платье, но даже под ним ощущалась резко контрастировавшая с убожеством прибежища аристократическая стать.

— Отче, — Голицын склонил голову в подобострастном поклоне. Внутри него боролись два чувства: страх перед Молниевым и яростное желание мести. — Я принёс вам плохие вести.

Иоанн сидел за столом, заваленным летописями о конце света. Услышав князя, он поднял на него взгляд своих ясных голубых глаз.

— Свет не боится тьмы, князь. Говорите.

— Колдун… Молниев… он создал прибор, — голос Голицына дрожал от смеси страха и злорадства. — Он выявил ваших сторонников при дворе. Все трое задержаны. Они были видны на его… «спектрометре».

Иоанн медленно повернулся. Его лицо было спокойно, но ясные глаза метнули молнии.

— Чудо Божье невозможно измерить машиной, князь. Его Свет чист, — ответил он, не допуская мысли о том, что его дар может быть измерен.

— Он видит его, отче! — Голицын сделал шаг вперёд, и его голос сорвался в шёпот. — Его прибор показывает белый свет вокруг их душ. Он считает это меткой чужого контроля.

Иоанн нахмурился. Голицын же, убеждённый, что Иоанн сам был искусным менталистом или марионеточником, говорил быстро, вкладывая в слова всю свою ненависть к Молниеву:

— Вы, отче, обладаете даром, не уступающим моему, но куда более искусным. Вы не вторгаетесь в разум, как я, грубо. Вы его озаряете, подчиняя! И этот прибор принял ваш… Свет… за чужое, агрессивное вмешательство! И если вы проиграете, отче, — Голицын не сдержал своего страха, — этот человек уничтожит меня. Я его враг. Он знает, что я пойду на все, чтобы уничтожить его при первой возможности. Пока вы — угроза, он терпит меня, чтобы я был лабораторным экспонатом, игрушкой в его планах. Но если вас не станет…