На лице Александра отразилась сложная гамма обуревавших его чувств. Определенно, он был впечатлен. Я видел это по тому, как он сощурил глаза, как его пальцы нервно забарабанили по подлокотнику. Тут я позволил себе немного расслабиться — по крайней мере, ситуация из безвыходной превратилась в нечто обсуждаемое и наукообразное.

— Любопытная идея, инженер, — произнес он медленно. — Очень любопытная…

Он поднял руку и подал какой-то незаметный, условный знак одному из флигель-адъютантов. Тот молча поклонился и вышел.

— Но пока ваш прибор не создан, — продолжил Император, — нам придется полагаться на старые, дедовские методы. Например, на очную ставку.

Дверь в кабинет открылась. И в нее, сопровождаемый графом Шуваловым, вошел… отец Иоанн! Хоть я никогда и не видел его вживую, но сразу же понял — это он! В своей простой черной рясе, с худым, аскетичным лицом и светлыми, ясными глазами, он казался скорее смиренным монахом, чем грозным пророком, за которым шли тысячи, а скоро пойдут миллионы. Он с достоинством поклонился Государю, проигнорировав и Шувалова, и, тем более, меня, сидевшего на стуле для посетителей у книжных шкафов.

— Ваше Императорское Величество, — голос его был мягок, но полон скрытой, звенящей силы. — Я прибыл по вашему зову.

— Рад видеть вас, отче, — ответил Александр. — Наслышан о ваших трудах во благо страждущих.

Он указал на кресло напротив своего.

— Присаживайтесь. Путь ваш, говорят, был долог и непрост.

Иоанн низко поклонился.

— Путь Господень всегда непрост, Государь, — ответил он. — Но радость видеть лица людей, обретших веру, искупает все тяготы.

«Красиво говорит, змееныш, — мысленно скривился я. —Начал сразу с козырей. Не о себе, о людях печется».

— До меня доходят слухи, — продолжил Император, через лорнет внимательно изучая его лицо, — о чудесах, которые вы творите. Об исцелении больных, об изгнании бесов. Говорят, вам ниспослана великая сила.

Иоанн смиренно опустил глаза.

— Не мне, Государь, не мне, но Свету, что говорит и творит добро через меня. Я лишь смиренный сосуд, который Господь счел достойным наполнить своей благодатью. Сила эта дана не для славы моей, а для облегчения страданий детей Божьих, для исцеления их телесных и душевных ран.

«Сосуд… — подумал я. —Как точно он себя описал, даже не подозревая об этом. Пустой, красивый глиняный горшок, до краев наполненный чужой, холодной волей. Если это и маска, то она безупречна. Он сам в нее верит».

— Однако же, отче, — Александр подался вперед, и в его голосе прозвучали стальные нотки, — дела ваши сеют не только благодать, но и смуту. Святейший Синод обеспокоен. Говорят, вы хулите церковные обряды, называя их пустой формой.