— Фу. Почти как палач.

— Ну не настолько… — возмутился Мятый, — Мое дело было только собирать деньги, а не казнить!

— Тебя за это все не любят?

— Что, видно?

— Видно.

— Не только за это, — Мятый вздохнул, — Говорят, что я ненадежный, друзей не ценю, создаю опасность на ровном месте, планы внезапно меняю. И нарываюсь на драку, чтобы меня как-то поранили. Силы у меня как у добрых людей, а скорости Бог на троих отсыпал. И, когда разозлюсь, боли не чувствую. Могу по стенам бегать, через людей прыгать, всадника догнать, если накоротке.

— Я так понимаю, тебя разозлить не сложно.

— Не сложно, только незачем совершенно меня злить. Сами же знают, что только тронь и беда-беда. Сначала по-хорошему деньги отдавать не хотят, а потом обижаются, что меня как накроет, так могу порубить всех вокруг, а могу случайно и своих задеть.

— Что-то на абордаже я за тобой особых подвигов не помню.

— Так там чувства не те. Вода эта со всех сторон, даже сверху. Палуба качается. Сзади толпа, спереди толпа.

— Ты не разозлился, а испугался, — уверенно сказал Тодт.

— Да, отче. Просите, испугался как маленький. А Вы меня даже палкой не стукнули, добрейший Вы человек.

— За что тебя стукать? Ты стоял в строю вместе со всеми.

— Куда деваться? Стоял.

— Знаешь, в бою все боятся. Но стоят.

— И Вы?

— Кроме меня. И рыцарей. Нормальные люди все боятся.

— Я ненормальный. Я дурной.

— Брось. Просто не злись лишний раз. Когда злишься, тобой дьявол овладевает. Ты, лучше, как почувствуешь, что злиться начинаешь, молитву прочитай. И четки перебирай, тебя и отпустит. Гнев — смертный грех.

— А воровать не грех?

— Грех.

— Но мы же должны украсть, — Мятый перешел на шепот.

— Мы должны вернуть украденное, — твердо сказал Тодт, — Но вернуть не тем, кто его потерял, а тем, кому оно было предназначено.

— Это кому? Армии де Фуа?

— Нет. Солдатам. Простым парням. Будет справедливо, если мы дадим каждому его долю, из рук в руки, чтобы их раззолоченные командиры не откусили по пути ни кусочка.

— Рыцарь того же мнения?

— Там хватит на всех, — сказал Тодт, — Все, что за пределами доли солдат, пусть рыцарь отдаст кому угодно.

— И куда мы потом?

— Мы? Я встану в строй, и швейцарцы в очередной раз возьмут Милан.

— Разве это богоугодное дело? Вы призывали нас, чтобы служить Господу на море, а сами тут же уходите в наемники.

— Господь явно показал, что ему больше не нужна моя служба на море. Я должен вернуться домой. Но я не вернусь с пустыми руками. В тот же день, когда Господь лишил нас последнего, что связывало меня с морем, он послал мне рыцаря, чтобы я вернулся с дарами господними и щедро одарил каждого своего прихожанина, которого оставил без живительного слова Божия два долгих года назад. Тебя я милостию Божией освободил из темницы. Прочие пошли не по зову сердца, но ты получил Знамение Божие.