Я молчал и, стоя под кроной величественного дуба, внимал речи старика, откинувшегося на дубовый ствол как на спинку кресла, положившего узловатые руки на корни-подлокотники. Глаза Крутована налились блеском и молодостью. Даже морщины немного разгладились, исчезла дряблость щек, подтянулся подбородок.

— Хотя, если верить слащавым речам многочисленных миролюбцев, любое пятно можно отстирать, любую тень можно изгнать. Но… зачем? Мучаешься ли ты раскаянием, гложет ли тебя совесть? Сможешь ли ты теперь спать ночами и не видеть порожденных странной добропорядочностью кошмаров?

— М-м-м… да не — отмахнулся я, несколько испортив торжественность момента — Раскаяние и совесть — это не обо мне. И сплю как убитый. Пятна на одежде меня не пугают. Любая тень — не угроза, а спасение для одиночки вроде меня.

— Ах! Вот это речь истинного мужа, а не лепет пугливого младенца боящегося даже легкого облачка на синем небе! Рад! Я очень рад услышать такие слова! И в моей старой усталой душе вновь появились ростки слабой веры в чужеземцев вроде тебя, явившихся в сей мир. В свое время я возлагал огромные надежды на них! Но вскоре понял, что и они страдают такими тяжкими пороками как поклонение светлым божествам и лобзание серебряных сандалий белых жрецов. А тебя не тянет пасть ниц и начать жадно лобзать серебряные сандалии? М?

— Не — мотнул я головой — Я не такой.

Интересно, а Кире приходилось раньше лобзать сандалии белого жреца? Она ведь светлый паладин… Хотя вряд ли — до такого унижения игрока не доведут. Но Крутован говорил образно, нарочито сгущая светлые краски до состояния гротескного ослепляющего сияния восхваляющего покорность и пугливость безгрешных жрецов и паладинов.

И заодно — а это главная часть, насколько я понял — меня проверяли на готовность идти дальше по несомненно темному или даже кромешно черному пути. Каждый шаг, каждое новое задание погружали меня все дальше во тьму. И да — Крутован остался честен и дал мне понять, опять же иносказательно, что я еще могу «вернуться назад». Могу отступить от вставшей предо мной стены клубящегося мрака и с тоненьким испуганным визгом очнувшегося малыша побежать назад к свету, припасть к первым встреченным на пути сандалиям, захлебываясь в слезах покаяться в грехе и попытаться вымолить прощение. Все это было в словах Крутована. И я зауважал загадочного «местного» еще сильнее. Ведь он не загонял меня в тупик. Он давал мне шанс отступления и даже указывал способ вернуть все на круги своя. Если вся тьма Вальдиры столь великодушна — с радостью примкну к ней.