Он стал ещё нежнее со мной. И ещё жёстче ко всему, что могло нас разделить.
Я старалась не замечать этого. Честно. Потому что рядом с его любовью было столько тепла, заботы, телесной правды, что мне не хотелось искать в ней изъяны. Я слишком сильно любила его, чтобы смотреть трезво.
Артём встречал меня с утра кофе.
Знал, какие пирожные я люблю.
Помнил расписание моих зачётов.
Мог приехать поздно ночью только ради того, чтобы обнять меня на десять минут и уехать дальше на встречу.
Он был внимателен до болезненной точности.
Именно так женщины и попадают в ловушку: не от злости мужчины, а от силы его вовлечённости.
Однажды он привёз меня к себе и сказал:
— Я хочу познакомить тебя с отцом.
Я опешила.
— С отцом?
— Да.
— Уже?
— Уже.
Я стояла в его прихожей с сумкой на плече и чувствовала, как у меня леденеют пальцы.
— Это обязательно так быстро?
Он подошёл ближе.
— Для меня — да.
— Почему?
— Потому что я не играю в отношения на попробовать.
Я закрыла глаза на секунду.
— Артём, мне двадцать два.
— И что?
— То, что для меня это всё очень… серьёзно.
— Для меня тоже.
— Я не хочу тебя разочаровать.
Он взял моё лицо в ладони.
— Ты не можешь.
Как же страшно звучат такие слова, если ты любишь.
Потому что однажды всё равно можешь.
С отцом Артёма мы познакомились через неделю. Это был жёсткий, сухой мужчина с холодным взглядом и манерами человека, привыкшего судить быстро и бесповоротно. Он посмотрел на меня так, будто уже видел весь мой небогатый бэкграунд, все мои простые пальто, мамину зарплату, нашу старую квартиру и тот факт, что я не из их круга.
— Значит, архитектор, — сказал он, разливая чай.
— Будущий, — спокойно ответила я.
— И что же мой сын в вас нашёл?
У меня побелели пальцы на чашке.
Артём сразу напрягся.
— Отец.
— Что “отец”? Я задал нормальный вопрос.
Я подняла глаза и вдруг сама удивилась собственному спокойствию.
— Наверное, то же, что я в нём.
Повисла короткая, звенящая тишина.
Потом отец Артёма чуть усмехнулся.
Не тепло. Но уже не так презрительно.
— Смелая.
— Это иногда всё, что у меня есть.
Артём посмотрел на меня так, что я под столом сжала колени.
После ужина, уже в машине, он взял мою руку и поднёс к губам.
— Горжусь тобой.
— За что?
— За то, что не дала себя унизить.
— Я боялась, между прочим.
— Я тоже.
— Ты?
Он коротко улыбнулся.
— Да. Что ты встанешь и уйдёшь.
— А ты бы дал?
— Нет.
Я засмеялась, но смех быстро растворился.
— Вот это, кстати, тревожный ответ.
Он стал серьёзным.
— Я знаю.
Иногда мне казалось, что он сам видит в себе эту опасную жёсткость. Видит — и ненавидит. Но не может до конца побороть.
Той ночью он любил меня почти отчаянно. Так, будто после встречи с отцом ему снова нужно было убедиться, что в мире есть место, где его принимают без условий.