Она побледнела.
— Ева, это уже невозможно.
— Можно. Скажи что угодно. Скажи, что меня перевели. Что у меня процедуры. Что мне нельзя. Что угодно!
Мама смотрела на меня так, будто я схожу с ума.
Может, так и было.
— Ты же понимаешь, как это выглядит?
— Мне плевать!
— А если он начнёт разбираться?
— Пусть. Только не сейчас. Пожалуйста.
Я почти плакала. Нет, я уже плакала.
Мама всё поняла.
Медленно кивнула.
— Хорошо.
Она ушла.
А я сидела на кровати, вцепившись в живот, и чувствовала, как от страха меня то бросает в жар, то в ледяной холод.
Через полчаса мама вернулась.
Одна.
— Он ушёл.
Я выдохнула так резко, что закружилась голова.
— Что ты сказала?
— Что ты в инфекционном блоке с подозрением на вирус, и к тебе никого не пускают.
Я закрыла лицо ладонями.
— Господи. Спасибо.
Мама села рядом.
— Это уже безумие, Ева.
— Я знаю.
— Но так долго продолжаться не может.
Я посмотрела на неё сквозь слёзы.
— Ещё чуть-чуть. Осталось ещё чуть-чуть.
На самом деле я уже не верила в это “чуть-чуть”.
Потому что чем ближе были роды, тем яснее становилось: однажды он всё равно узнает.
Вопрос только — когда.
Глава 45
Глава 45
После больницы врач запретила мне геройствовать.
Больше отдыха.
Меньше нервов.
Никакой спешки.
Идеально, если бы мир просто перестал существовать до родов.
К сожалению, мир так не работает.
Я почти перестала выходить из дома. Живот был уже большой, тяжёлый. Ходить стало сложнее. Спина болела. Мирон пинался так, будто у него внутри дискотека и никакие мои уговоры не действуют. Ночью я просыпалась по пять раз: в туалет, попить, перевернуться, потому что он упирался пяткой прямо в ребро и решал, что это прекрасный способ общения с матерью.
Но всё это — боль, тяжесть, отёки, бессонница — почему-то казалось священным.
Я терпела с нежностью.
С каким-то жадным счастьем.
Потому что это был он.
Мой сын.
Иногда я сидела в детской, которую мы с мамой обустроили из маленькой гостевой комнаты, и просто смотрела. Белая кроватка. Комод. Полки. Плед с медвежатами. Ночные лампы. Маленькие бодики, развешанные по размеру. Крошечные носки. Смешные шапочки.
Как будто в этой комнате уже жил воздух ребёнка.
Я прикладывала ладонь к животу и говорила:
— Видишь, Мирон? Всё тебя ждёт. Ты только приходи хорошо, ладно?
На восьмом месяце он вдруг начал икать. Это ощущалось странными ритмичными толчками внутри, и я каждый раз смеялась, а потом умилялась до слёз.
Если бы мне кто-нибудь раньше сказал, что можно плакать от икоты другого человека внутри себя, я бы решила, что это психическое расстройство.
Возможно, материнство и есть его очень нежная форма.