Я допил кофе, встал во весь свой богатырский рост и заревел как лось, который призывают любимую самку, чтобы продлить лосинный род:
Хочешь, я в глаза, взгляну в твои глаза,
И слова припомню все, и снова повторю:
— Кто тебе сказал, ну, кто тебе сказал,
Кто придумал, что тебя я не люблю…
* * *
Проблему с койко-местом для Алёнки в гостинице «Юность» я решил просто. Намекнул женщине работающей на стойке регистрации, что люди из всесильного КГБ заинтересованы в этой миниатюрной девушке. А когда работница гостиницы взмолилась — хоть режьте, хоть Леониду Ильичу звоните, мест нет. Я предложил компромиссный вариант, Алёнка заселяется в мою с Александровым комнату, а нам выдаются две раскладушки, и мы одну ночь спим у своих одноклубников. На том короткие, но горячие переговоры и завершились.
И сейчас я спал в комнате Коли Свистухина и Вовы Смагина. Если Володя, которому завтра не нужно было потеть на льду во время товарищеской игры двух сборных, с легким сердцем убежал в ресторан, где сегодня отжигали наши музыканты, то Николай этого сделать не посмел. Он бросал на меня обиженные взгляды, но риск получить серьёзную травму головы перед завтрашней игрой его серьёзно останавливал.
— Может сходим, одним глазом посмотрим на наших горьковских музыкантов, — жалобно проблеял Николай.
— Уснуть не можешь? — Я приподнялся на одной руке. — Вот тебе рассказы Герберта Уэллса вырубает за пять минут, способ проверенный. И вообще, завтра в ресторане попрыгаем, наши и завтра петь здесь будут. Чувствую, что предстоящая игра ключевая. Выиграем её, всю отечественную историю хоккея перевернём.
— Куда? — Вдруг заинтересовался историей Николай.
— Вперёд и выше, только так. Спи, мне ещё о светлом будущем подумать надо. — Сказал я, выключая настольную лампу.
Глава 13
Если на субботней тренировке мы играли в своих новеньких клубных хоккейных свитерах, то на игру против сборной Чернышёва и Тарасова выдали старенькие и застиранные белые фуфайки, в которых показаться огромной толпе болельщиков, шумевшей сейчас на трибунах, было просто стыдно.
— Форма как будто на помойке подобрали, — заворчал Коля Свистухин, заматывая изолентой шнурки на коньках.
— Если тебе не нравится, можешь посидеть в запасе, — в тон ему забубнил Слава Старшинов, которому было очень обидно, что ему предпочли какого-то молодого выскочку.
— Эх, коротка кольчужка, — сказал я, надев белый хоккейный свитер, что был мне в обтяжку.
— Ну, хватит стонать! — Сева Бобров пару раз громко хлопнул в ладоши. — Смотрите сюда. — Он развернул доску, к которой были прикреплены на кнопках четыре листа бумаги. На первом листе значились три фамилии: Викулов — Фирсов — Харламов. На втором: Чичурин — Мальцев — Мотовилов. На третьем: Мартынюк — Шадрин — Зимин. И на четвёртом: Михайлов — Петров — Блинов.