— Какая красавица.

Мариса вздрогнула и вскинула голову.

Она и не заметила, как забрела в узкий и глухой проулок заросший лопухом. Сумерки здесь стояли уже совсем синие, почти ночные. И поперёк проулка, привалившись плечом к плетню, стоял мужчина в добротной одежде.

От мужчины за три шага разило сивухой. Маленькие глазки блестели.

— Гуляешь, красавица? А чего одна? — он оттолкнулся от плетня и качнулся ближе. Двигался он с ватной медлительной, что выдавало наличие большой дозы алкоголя в крови. — Вечер-то какой… располагающий.

Первым Марисиным чувством был даже не страх, а досада. Только этого не хватало. Пьяный боров посреди дороги. Она привычно вздёрнула подбородок и попыталась обойти его по дуге, сквозь лопухи:

— Отстань, старпёр! Не приставай! А то дяде пожалуюсь, а он у меня староста! Он тебя знаешь как выпорет!

Сработать должно было безотказно. На деревенских мужиков действовало всегда: произносишь имя дяди и любой пятился, ворча. Отработано годами.

Но мужчина не попятился.

Он засмеялся. Негромко, сыто, с бульканьем. И от этого смеха у Марисы впервые ёкнуло где-то под ложечкой.

— Ишь, зубастая… — он неторопливо, всем корпусом сместился влево перекрывая ей путь. Для пьяного вышло слишком ловко. — Староста, говоришь? Выпорет, говоришь… — Он поцокал языком. — А ты не боишься, девочка, так разговаривать с незнакомцами?

— Чего мне бояться? — Мариса вложила в голос весь запас дерзости, но он предательски истончался. Она отступила на полшага. — Я вообще-то дома. Тут всё моё и все свои! Мне крикнуть и вся улица сбежится!

— До-о-ома… — мужчина покатал слово во рту, как леденец, смакуя. Улыбка его расползлась шире, и Мариса с ужасом поняла, что он не испугался вовсе. Будто всё идёт именно так, как ему нравится. Что её дерзость его не злит, а веселит. — Запомни на будущее, милая моя, — он наклонился ближе, обдав её перегаром, и голос упал до вкрадчивого полушёпота: — даже у себя дома… стоит опасаться незнакомцев.

И вот тут страх пришёл по-настоящему.

Он не шёл в сравнение со страхом перед зверьми, что могли покусать, или даже загрызть. Это был совсем другой страх, перед взрослыми, представляющими серьёзную опасность. Это был тот самый страшный человек, которым Марису пугали, когда она, будучи маленькой, бывало излишне шалила.

Мариса вдруг разом, кожей, всем нутром поняла три вещи.

Улочка пуста. Что уже почти ночь. И на самом деле, она не была уверена, что кто-то прибежит ей помогать.

Она отступила ещё на шаг. Оглянулась, прикинуть, куда бежать.

И упёрлась взглядом в кожаный нагрудник.