Тридцать глоток ответили ему рёвом, а затем бесшумно двинулись в указанную сторону.
Эта ночь будет жаркой.
Глава 12 Неудачники
В таверне Петра прибавилось на одного посетителя и убавилось на два кувшина.
Виктор пришёл затемно, сел напротив хозяина, молча выложил монету. Пётр так же молча принёс сивухи. Слова понадобились им только после третьей кружки.
— Житья совсем не стало, — сказал наконец Пётр.
— Не стало, — согласился Виктор.
На этом фундаменте разговор и выстроился.
— Ты пойми, — Пётр наклонился через стол, дыша перегаром и обидой, — у меня же дело было! Крепко стояло! Постоялый двор, проезжие, медяшка к медяшке… И тут на тебе. Приехали, обосновались. Шаурма ихняя, котлетни… Вся деревня там! Ты сегодня видал? А у меня за вечер один барон, да и тот в долг!
— А у меня, думаешь, слаще? — Виктор мрачно уставился в кружку. — У меня таверна была на весь тракт известная. Люди с двух баронств заезжали. Семья была, уважение. Я Самсона в честном бою положил, слыхал про это? Во-от… А теперь что? От таверна одни стены остались. К Варваре все ходят. Жена от горя высохла, сына… — голос его сел. — Сына охотники увели. Где он, неведомо.
Виктор грохнул кружкой о стол.
— И знаешь, с чего всё началось? С Макса. Как этот приблуда у меня завёлся, так всё наперекосяк и пошло. Мария верно говорит: ведьмино отродье, оно счастья не приносит. Мне жизнь порушил и укатил. Теперь, гляди-ка, живёт здесь припеваючи! Полный зал, панда у него, толстосумы вокруг хороводы водят!
— Во-во! — подхватил Пётр с готовностью человека, нашедшего наконец виноватого. — И мне всю торговлю порушил! Он же с Николаем заодно, одна шайка! Ты глянь, как складно выходит: тебе жизнь поломали в Дубовом яру, пришли сюда и мне поломали.
— Разрушители, — веско произнёс Виктор.
— Разрушители жизней! — Пётр воздел палец.
Выпили за меткость формулировки, потом за старые добрые времена, потом за то, чтоб им всем там икалось.
Со стороны поглядеть, сидели два немолодых мужика в пустой тёмной таверне, среди мышиного шороха и копоти, и старательно, кувшин за кувшином, убеждали друг друга, что во всех их бедах виноват кто угодно, кроме них самих. И чем больше пили, тем стройнее выходила картина мира, тем слаще была общая обида и тем меньше хотелось вспоминать, как оно было на самом деле.
Идиллию разрушила Дарья, жена Петра.
Она влетела в зал, простоволосая, с трясущимися губами, прижимая к груди недочищенный горшок, и с порога зачастила:
— Пётр! Пётр, там у барона… плач какой-то женский, девичий даже. Я бельё снимала, слышу… Я подойти хотела, глянуть, а там воин! Отшвырнул меня, ирод, вон, руку глянь! И говорит: ещё сунешься — отхватишь, и смотри у меня, не вякай!..