— Надеюсь, сейчас за них возьмутся, — сказала сестра. — Должны взяться. Иначе я даже не знаю, к чему это приведёт.
— Да ни к чему хорошему.
— Может, всё же к нам переедешь, а? Страшно там у вас.
— Жить вообще страшно, — хмыкнул я. — А куда деваться?
Интерлюдия 1
Солнечный свет неудержимым потоком струился сквозь три больших окна, заливая собой чистую просторную палату класса люкс. Шторы были раздвинуты, на подоконниках росли цветы, в углу стояли столик и два кресла. Из приоткрытой форточки доносился шелест листвы растущих возле больницы деревьев.
Света очнулась час назад. Она лежала на большой современной койке с изменяемым углом наклона и смотрела в потолок. Сегодня утром её снова оперировали — третий раз за последние сутки. Руки были зафиксированы, из-за перерезанных сухожилий они почти полностью утратили работоспособность. С ногами дела обстояли чуть лучше, но раздробленный коленный сустав ещё не скоро начнёт сгибаться. Лицо тоже было перебинтовано: сломанный нос пришлось выправлять.
Впрочем, вряд ли Свете стоило переживать по поводу лечения: семье Орловых доступна самая передовая медицина с применением духовных техник. Месяц-другой — и организм восстановится полностью, даже следов не останется — так говорили врачи. Однако сейчас молодую княжну не радовали ни заверения врачей, ни люксовая палата лучшей московской больницы, ни солнечный свет, который словно пытался подбодрить пострадавшую своими тёплыми дружелюбными лучами.
Но не травмы омрачали душу девушки. Физическую боль приглушал морфин, а вот средства, чтобы унять боль душевную, не знали даже самые лучшие врачи. Первое сражение, в котором участвовала Света, обернулось провалом, и девушка чувствовала, что часть вины за это лежит на ней. Это она подвела, она не справилась — одна из немногих в отряде, кто обладал духовной силой. Она должна была остановить того, кто напал из тьмы. Но не остановила. Она даже сообразить ничего не успела — в мгновение ока оказалась выведена из строя. А ведь по рукопашному бою Света имела отличные показатели. И теперь на её душе лежало тяжкое бремя позора.
Именно позора она боялась больше всего на свете — не смерти. Смерти на стило страшиться. Боли — тоже. Смерть — ничто, а боль — проходит. Позор же — это на всю жизнь. Так она была воспитана. Такими принципами руководствовались окружающие её с детства люди и она сама. И сейчас Свете казалось, что лучше бы она погибла в бою, вместо того, чтобы лежать здесь униженной и морально раздавленной. Тот неизвестный перерезал нескольких гвардейцев, но не убил, а жестоко поглумился, сделав их, самых лучших солдат империи, совершенно беспомощными, и скрылся во тьме, словно призрак.