— Марат.
— М?
— А если бы ты сейчас не стоял в коридоре?
Он посмотрел на меня очень прямо.
— Я всегда стою в коридоре, Кир. В этом весь фокус.
Я закрыла глаза, и сама не понимая упала на плечо Марата.
В главе представлена песня исполнителя Алон «целовать твои волосы».
Глава 26
Какого ему? Быть рядом со мной, но при этом так далеко. Он не ждет моего решения, скидывает мне песни, и я не верю, что это просто так, пусть он и не говорит, что это признание, но мы оба знаем, что это значит. Может это наш способ признания?
Он ни разу не сказал «я тебя люблю». Он сказал: «Я никуда не денусь». Он сказал: «Я всегда стою в коридоре». Он поставил синюю кружку отдельно от других — и не сказал об этом ни слова, даже когда Лиза заметила.
А я ни разу не сказала «я тоже». Я включила его трек на полную громкость, зная, что через стену слышно. Я написала: «Слово друг — это было не про тебя». Я открыла дверь, чтобы просто убедиться, что он существует.
Так и разговариваем. Он — песнями, я — открытыми дверями.
Может, дело не в том, что мы трусы. Может, слова у нас обоих слишком затасканные и слишком опасные — их говорили другие люди и совсем не то имели в виду. Мне их говорили. Мне их говорил тот, кого я три года не могла назвать вслух. И, наверное, поэтому «люблю» для меня звучит не как обещание, а как ловушка.
А «я тебя вижу в окне» — не звучит.
Может, поэтому он и не признаётся. Не потому что не хочет, а потому что знает: я не выдержу слов. И даёт мне то, что я выдержу.
Больно ли ему?
Больно. Я видела, как у него дёрнулось лицо на кухне, когда я сказала «друг». Он проглотил и написал «не обижаюсь» — не чтобы соврать, а, чтобы я не сидела наверху и не строила себе диагноз. Он всё время выбирает меня, даже когда ему самому тяжело. Сколько же в человеке силы, не смотря на всю боль. Оказывается, взрослая жизнь такая жуткая вещь, вот в детстве бы все было проще, подошел и сказал: «ты мне нравишься», даже мысли б не было, что это что-то сверхъестественное. Я усмехнулась своим мыслям.
В детстве это правда работало. Я помню, как в третьем классе мальчик из параллельного подошёл ко мне на перемене, сказал: «ты мне нравишься», развернулся и убежал. Всё. Две секунды. И никакой катастрофы не случилось — ни у него, ни у меня.
Потому что тогда «нравишься» ничего не стоило. Это было как: «пойдём в столовую» или «дай списать». Слово без последствий.
А сейчас за каждым словом тянется хвост. Скажешь — и надо будет отвечать, и надо будет что-то делать дальше, и надо будет пустить человека внутрь.
Может, вся эта взрослость — не про то, что стало сложнее. А про то, что стало страшнее терять. В третьем классе я ничего не теряла. А теперь у меня есть человек, который знает про меня всё самое плохое и всё равно приносит кофе в синей кружке, и мысль о том, что этого может не стать, — вот она и есть невыносимая часть.