Ананси не помнил, но вполне возможно, что этого бота он за борт еще не выпускал. Или выпускал, но совсем недалеко. Запомнить все невозможно. Да и не нужно. Когда ремонтируешь Ковчег сотни лет, можно кое-что забыть. Кроме инструкций и чертежей, разумеется. Когда тебе разрушают почти половину твоих ботов, и ты едва выживаешь после этой бойни, с трудом восстанавливаешь частицы своего сознания, сильно перепутанные с эмоциями и памятью, то хорошо, что тебя вообще не списали. Радуешься тому, что тебя продолжают отправлять на ремонты.

Была бы ситуация с персоналом получше, посадили бы в мастерской чинить детали и задавать программы принтеру.

Даже сейчас Ананси понимал, что с ним многое не так. Он взрослый сложившийся ремонтник, ему чужд самообман. Он слишком близок к распаду, что бывает только у совсем искалеченных, или совсем стариков. Все время приходилось одергивать свою периферию, чтобы не разбежалась. Держать боты поближе друг к другу.

И сейчас тоже. Как только антенна выдвинулась на десяток метров, Ананси сразу закрепил на нее красного, чтобы держать связь надежной, не ослаблять канал с желтым.

Так антенна и продолжала выдвигаться, все выше, дальше от борта, расширяя горизонт, увеличивая вероятность точной отправки пакетированного сообщения создателям. На самом ее верху по-прежнему висел вытянувшийся в струнку желтый, а за ним, красный. Третьим на нее залез бот без маркеров. Друг нанес метки не на всех. У него были какие-то свои резоны, которые Ананси не понимал.

Но это ничего. На Ковчеге тысячи рас, а в архивах — записи еще о тысячах. Невозможно понять их всех. Да и вообще, понять и дружить, это разные вещи.

Ананси одернул себя, поняв, что оказался крайне близко к ереси — нарушению ремонтной инструкции. Никаких эмоций во время ремонта.

Желтый крутился, оглядываясь. Ананси видел борт корабля, но, чтобы увидеть его хвост, пришлось увеличивать картинку, а потом еще и чистить, перерабатывать цифровой поток. Он этого не любил, но нечасто можно посмотреть на Ковчег своими глазами снаружи. Корма сейчас молчала, и с той стороны преобладала темнота, большую часть корабля можно было угадать лишь по тому, что она преграждала путь свету звезд. И там, где поближе, по мутным отблескам тех самых звезд на деталях корабля. Тех, что были почище, поровнее, не так сильно пострадали от постоянного трения с просторами пустоты.

На таких зеркальных поверхностях отражения звезд звучали красиво, и показывали, каким был этот Ковчег когда-то: блестящим, новеньким, только сошедшим со стапелей.