Одна проблема — все это не только прятало меня от них, но и блокировало мою возможность действовать.

Но я подготовился. Подготовится заранее — это важная часть успеха. Поэтому я адаптировал свое и без того затуманенное сознание под синдром Капгра, и теперь все монахи вокруг — сидящие и бормочущие молитвы, все они стали подменышами. Кем-то другим. Я и с самими монахами то не был близко знаком, но сейчас они стали мне буквально родными, родственниками, в которых прятались механические чудовища. Эти чудовища, захватившие тела моих монахов, выдавали себя — шунтами, вылезающими из их глазниц, пробирающимися мимо их вестибулярного аппарата через слуховой нерв прямо в мозг, чтобы нашептать монахам что-то такое, что заставляет их вновь и вновь повторять одни и те же молитвы.

Несуществующий ветер стих. Чудовища внутри монахов продолжали бормотать, красные — предсказывать мне глубокий и крепкий сон, но все это шло словно мимо меня. Все они были подставными, ненастоящими. И среди всех них самым ненастоящим был вон тот, впереди меня, у которого провода вылезали из головы — настолько сильно он подменил настоящего монаха.

Я легко сделал оставшиеся пять-шесть шагов до второго круга. Убивать чудовище, занявшее место монаха, я не хотел. Ведь тогда погибнет и сам монах. Да и не нужно. Я взял его за руку, присел рядом с ним на одно колено, и подставил вторую ногу, положив на нее свою руку.

Резко и сильно нажал. Чудовище дернулось, само, или, может быть, где-то далеко внутри него захваченный монах все же почувствовал боль. Кость порвала мышцы и кожу, дав мне так нужное мне оружие.

Не до жалости. Подлечится, если чудовища отпустят его, уйдут из его тела за ненадобностью. Если же они здесь навсегда, подменили его полностью — тогда тем более. Что мне жалеть чудовищ.

Я поставил его руку на пол, похоже, растягивая или ломая ему еще и запястье, и упал шеей на острый обломок кости, вышедшей наружу. Красные монахи дернулись, молитва начала отдаваться в голове рокотом, заглушающим даже мой набат. На всякий случай я попробовал еще дернуть костью, разодрать себе горло посильнее, но сил на это уже не хватило. Вся изувеченная рука монаха, его вывернутая ладонь, каменный пол подо мной быстро накрывала кровь, хлещущая из моего горла.

Удачно попал.

Лишь в последний момент, уже окончательно теряя сознания, валяясь на полу, я почувствовал что-то инородное на своем бедре, настолько давно там находящееся, что я уже перестал его ощущать. Колышке, привязанные петлей на лозе, были по-прежнему со мной.

Зря я тут все усложнял.