Блин, вот натворил я делов с этой «печатью вожделения»… Только никто не знает, «был ли мальчик, либо его вовсе не было»? Но на будущее, надо очень осторожно обращаться с такой фигней.

Потому, как оказалось, это вовсе не фигня, а настоящее оружие массового поражения. Ведь как-то оказались они в моей постели? Да еще и голышом? А если бы поблизости был десяток неудовлетворенных женщин? А сотня? Да меня бы на кусочки разорвали! Это еще нормально обошлось…

— И как же мы будем дальше, Рома? — продолжая неосознанно прижиматься ко мне, спросила девушка.

— Не знаю? — честно ответил я, пожав плечами. — Я могу уйти в любой момент, если ты захочешь, либо мама твоя…

— Нет! — неожиданно заявила она. — Не уходи! Мы справимся вместе с любыми трудностями!

— Даже с такими? — Я указал на оставленную открытой дверь, за которой исчезла Глафира Митрофановна. — Ты уверена?

— Я… я буду стараться… — уже не так уверенно ответила она. — Отвернись, я оденусь…

Пока она одевалась, я глядел в бревенчатую стену и обдумывал эту ситуацию с весьма странным пробуждением. Которая, честно говоря, откровенно поставила меня в тупик и основательно выбила из колеи. Как мне дальше быть с моими весьма привлекательными хозяйками? А если последствия применения «печати» необратимы?

Я все-таки склонялся, что стал свидетелем именно её действия. Смущали только провалы памяти у всех троих. А если они теперь каждую ночь будут лезть ко мне в кровать? Не сказать, чтобы меня это сильно расстраивало, даже наоборот… Но вместе с тем вбитые в подкорку нормы морали, не позволяли мне полностью расслабиться и насладиться пикантностью сложившейся ситуацией. Было это как-то… неправильно, что ли…

Недаром же бывшая называла меня не иначе, как моралистом, душнилой, или занудной-консерватором, совершенно неспособным на какой-то безумный поступок. А утро, проведенное в одной постели одновременно с мамой и дочкой, основательно меня встряхнуло, заставив засомневаться в собственной нормальности. А я теперь хотел их обеих… Такая вот херабора, товарищ капитан…

Ведь заявила же Глафира, что после обретения силы у ведьмаков основательно буденовку подрывает, и подходить к ним, то есть ко мне, с обычными мерками нельзя. Дар, полученный от старой умирающей ведьмы, с чудовищной скоростью перестраивал мой организм, влияя и на самый главный орган — головной мозг. Все мои чувства сильно обострились и вышли на какой-то новый уровень.

Слух, зрение, обоняние, осязание… Да, черт возьми, я даже «оттенки» чужих мыслей стал распознавать! А еще раньше научился «видеть» ауру и эмоции. Я неожиданно для самого себя превращался в какого-то гребанного экстрасенса, обладающего куда большим спектром чувств, чем обычные люди.