— Ну нет. — Тая покачала головой. — Он просто сказал, что её подарок ему не в тему, а народу зашло. Лена вложила туда свою жизнь, душу, историю. И своё чувство к нему, понимаешь? И получить в ответ «женское, но оказалось востребовано» ... Хорошо хоть «надо же» не прозвучало.
Она права и неправа одновременно. А глаза напротив кажутся каким-то бездонными и требуют какого-то ответа от меня…
— Я не оправдываю, — начал, пытаясь примирить непримиримое. — Просто не проняло, такое бывает. Это не значит, что он считает её посредственностью, — прозвучало всё-таки немного оправдательно, наверное. Но мне почему-то хотелось сказать, что он вот ни разу не в выигрыше.
Это было по нему видно.
— Он выразил своё отношение не к стиху, а к ней, — сказала она сокрушительно точно. И ведь Тая права. Мне ли не знать. «На таких не женятся».
— Критик из него так себе. Просто тема ещё такая... — Этот стих хотелось не слушать. Он дёрнул внутри что-то старое и больное. Я застрял где-то на «здесь ещё, но лишь остов и пустой сосуд …». Вообще, есть ли смысл продолжать тему…
— Какая?
Я помолчал секунду. Сказать о Крис?
— Не все умеют «взять её за руку, встать и идти».
Она посмотрела на меня. Что-то в моём лице, видимо, уловила, блин, но расспрашивать не стала. И то хорошо.
— Она думала, что её рука в его руке. — Тая смотрела сквозь меня. — Но я рада, что она едет в Питер. И что там Костя, и фестиваль, и всё это. Что у неё есть мечта, какие-то цели, силы…
Помолчала и нашла газами мои.
— И ещё рада, что не дала свою книгу.
Я посмотрел на неё внимательно.
— А мне можно было? — спросил я как можно ровнее, чтобы не выдать лишнего.
Вспомнились почему-то колючки на её кактусе. Она чуть запнулась. Потом усмехнулась.
— Ты — это ты. Даже не сравнивай.
— То есть ты относишься ко мне как к другу? — вылетело автоматически. Наверное, не стоит так в лоб. Но я хочу понять, пал ли тот самый пресловутый «хрустальный Оскар», знать наверняка. И?
— А что, не надо? — Она чуть приподняла бровь. — Просто ты — это…доверие? И профессионализм, да! Точно!
Она засмеялась открыто, а потом добавила:
— Причём не только по айтишке…
Бровь слегка поднялась, подтрунивая. И почему-то это не радовало…
— Одно то, как ты профессионально увиливаешь от преследований! — Тая многозначительно улыбалась, как старому товарищу по цеху. — И мне при этом помогаешь увиливать.
В лице было столько живого и смеющегося, что улыбка расползлась сама собой, наслаиваясь на что-то другое. Неприятное. Опасное. Болезненное. Что было рядом, готовое рвануть.
Она закинула голову вверх, в небо. Задумалась ненадолго.