Я встал. Табурет скрежетнул по камню. Дрейк дёрнул ухом, глаза открылись, зрачки нашли меня мгновенно.

Я подхватил табурет и перенёс его ближе. Ногой по камню, твёрдо, так, чтобы каждый шаг звучал. Вот я. Вот мои ноги. Я иду к тебе.

Каменный дёрнулся всем телом, коротко, будто по хребту прошла судорога. Голова приподнялась на вершок от лап, и рык пошёл снова, глубже, из самого нутра, вибрацией через камень пола.

Я поставил табурет в метре от прутьев. Сел.

Рык не стих. Тянулся ровной низкой нотой. Предупреждение, которое уже стало фоном. Дрейк смотрел на меня, зрачки сужены в щели, надбровные дуги нависли тяжело. Пасть закрыта, намордник стягивал челюсти, но горло работало, и я чувствовал вибрацию в подошвах ботинок.

Ладно. Посидим так. Посмотрим, что будет.

Минута. Две. Рык не прекращался, но громкость чуть просела, ушла из верхнего регистра в самый низ, почти неслышный. Я сидел ровно, руки на коленях, дыхание спокойное. Смотрел не на дрейка, а чуть мимо, на прутья клетки, на тёмные пятна ржавчины, на каменную кладку пола за решёткой.

Шаги где-то за спиной. Псарь прошёл мимо, стукнул крюком по чьей-то клетке дальше по ряду. Лязг. Глухой удар, потом ещё один, и рык оборванный на полузвуке. Кто-то бил дракона привычно, как бьют, чтобы напомнить: молчи.

Каменный замер. Рык оборвался. Голова поднялась резко, шея вытянулась, ноздри раздулись. Он смотрел туда, в конец загонов, откуда шёл звук, прислушивался, и я видел, как чешуя на загривке поднялась гребнем.

Удар. Ещё один. Визг, короткий, жалобный, будто щенок, которому наступили на лапу.

Каменный рыкнул сильно и полно, из развёрнутой грудной клетки, и из-под намордника повалил пар серый, горячий, с тёмными крупинками шлака, которые искрами оседали на прутьях и шипели. Намордник оставлял узкую щель у ноздрей, для дыхания, и этого хватило. Струя пара вырвалась вперёд, дрейк мотнул головой, повёл шеей в мою сторону, и горячее облако ударило мне в лицо.

Я отшатнулся. Табурет поехал назад, ножка зацепилась за выбоину в камне, и я полетел набок. Локоть впечатался в пол, боль прошила руку до плеча. Перекатился, оттолкнулся ногой и отполз на два метра, прежде чем остановился.

Лицо горело. Не ожог, но близко, кожа пульсировала, на губах привкус горячей пыли и серы. На рубахе, на левом плече, тлела тёмная крупинка шлака. Я смахнул её ладонью.

Тишина. Только дыхание дрейка, тяжёлое и хриплое. Он лежал в том же углу, голова опущена, но глаза открыты, и в них ничего не изменилось — та же стена.

Повернул голову. Молчун стоял в четырёх шагах позади, привскочил с табурета, журнал в руке, перо в другой. Смотрел на меня. Лицо спокойное и внимательное.