Кивок.

Я отошёл обратно к клетке на два с лишним метра. Поднял табурет, который опрокинулся при падении, поставил, но остался стоять.

Дрейк глядел на меня. Дыхание тяжёлое, бока вздымаются, чешуя на рёбрах ходит ходуном. Глаза, жёлто-бурые, с вертикальным зрачком говорят одно: даже не думай.

Я думал.

Территория. Он не отстаивает клетку как свою. На арене он стоял прямо, голова поднята, пасть готова, хозяин. Здесь сидит в углу и занимает как можно меньше места. Клетка для него не дом. Клетка это тюрьма, и я стою по ту сторону решётки, на стороне тюремщиков.

Как показать ему, что я на его стороне. Что я сейчас, здесь, в эту минуту, на его стороне полностью. Что между мной и теми, кто бил багряного в конце загонов, разница, которую он пока не видит.

Вот же дерьмо. Я потёр обожжённую щёку. Ситуация из тех, где опыт дает тебе понимание проблемы, но не дает решения. Понимаю, что происходит. Вижу, где дверь. Ключа нет.

Рядом с клеткой, у стены, стояло деревянное ведро. Видимо, оставили специально. Я подошёл, заглянул. Мясо свежее, тёмно-красное, порубленное крупными кусками, с прожилками жил и осколками кости. Запах резкий, кровяной.

Первый и самый простой ресурс. Универсальная валюта, но дрейк не ел двое суток, и Система вчера показывала: голод сильный. Он голоден, но не ест. Отказ от пищи при наличии аппетита. Акт сохранения последнего клочка автономии. Я знал это наизусть, слово в слово.

Можно положить мясо у прутьев. Можно попробовать кормление. Стандартный ход, фаза два, «стать источником чего-то хорошего». Только для него любая еда от человека сейчас, это та же ловушка. Подачка тюремщика. У грозового так было, я видел.

Стоял над ведром и смотрел на мясо. Потом на дрейка. Потом на соседнюю клетку. Пустую, с чистым полом. Потом снова на дрейка.

И снова на пустую клетку.

Мысль пришла целиком, как приходят все правильные мысли.

Дрейк медленно опустил голову обратно на лапы. Рык вернулся, тихий, утробный, и в нём была та же боль, что я слышал раньше. Боль существа, запертого внутри.

Я посмотрел на пустую клетку. Метра три между ними. Если сесть внутри, у дальней стенки, до его решётки будет чуть больше двух метров.

Отошёл от ведра. Подошёл к Молчуну. Тот поднял голову.

— Пойдём, — сказал тихо. — Нужно поговорить.

Мы отошли за угол, к стене, где нас не было видно от клеток. Молчун стоял, прислонившись плечом к камню.

— Пока он в клетке, а я снаружи, ничего не выйдет, — сказал я. — Он не видит во мне ничего, кроме ещё одного тюремщика. Мне нужно оказаться внутри. В клетке. В такой же, как его. Рядом.