Смотрел на её руку. Потом на лицо. Глаза опущены, ресницы подрагивают. Губы сжаты в ровную линию. Всё тело напряжено той неподвижностью, которая говорит одно: она сделает всё, что от неё потребуют, потому что научена, что альтернатива хуже.
Я посмотрел на Грохота — тот уже не смотрел на нас. Допивал бадягу, запрокинув голову, кружка закрыла лицо. Опустил, поставил на стол, потянулся к плошке с мясом. Жевал. Глаза на еде.
Девушка взяла меня за руку и сжала пальцы. Жест маленький, почти незаметный и значил он одно: «пошли».
Глава 10
Она потянула меня за руку.
Пальцы тонкие, сухие, хватка уверенная. Шла впереди, спина прямая, платье шуршало. Коридор за залой Грохота уходил вглубь скалы, и факелы здесь горели реже, через пятнадцать шагов вместо десяти, и тени между ними лежали плотнее.
Впереди шли двое. Молодой имперец и его девушка, та, что расставляла плошки с мясом. Он шёл развалисто, руки в карманах плаща, и что-то ей говорил, негромко, я не разбирал слов. Старший имперец двигался за ними, его девушка чуть позади, на полшага, как тень.
По обе стороны коридора через равные промежутки стояли двери. Тяжёлые, дубовые, одинаковые, с железными скобами вместо ручек. Молодой имперец остановился у первой, его девушка открыла дверь, и они вошли. Изнутри мелькнул рыжий свет факела и что-то мягкое на полу, потом дверь закрылась. Старший прошёл дальше, ко второй двери, кивнул своей спутнице, и та потянула скобу.
Мы шли.
Девушка остановилась у третьей двери. Левая рука на скобе, правая всё ещё держит мою. Потянула железо на себя, дверь отошла тяжело, с низким скрипом петель, и она посмотрела на меня. Коротко, снизу вверх, карие глаза на белом лице. Посмотрела и отступила в сторону.
Я вошёл.
Комната оказалась больше, чем ожидал. После бараков, после Ямы, после каморки Молчуна любое пространство, в котором можно вытянуть руки и не упереться в стены, казалось просторным. Здесь было именно так. Четыре на пять шагов, потолок высокий, и факелы горели в трёх железных держателях, вбитых в стены, давая ровный тёплый свет, от которого камень стен казался почти рыжим.
На полу лежала шкура. Большая, тёмно-бурая, с густым ворсом, занимала почти всю комнату от стены до стены. Я наступил на неё и ступня утонула в мягком, как в мох. После каменных полов, от которых ноги деревенели за час, это было странное ощущение. У дальней стены стояло ложе, широкое, каменное основание, а на нём навалены шкуры и тряпьё, что-то вроде подушек и одеял. Ещё один факел горел над изголовьем, и от него по стене ползли мягкие тени.