Я смотрел на них: на старшего с его сцепленными пальцами и ровным голосом, на молодого, который говорил «инструменты» и «оружие» так же легко, как говорят «хлеб» и «вода», на каменнолицего, который сидел и молчал, и молчание его было тяжелее любых слов. На Грохота, который жевал мясо полуторагодовалого багряного и решал судьбу живых существ между глотками.

Инструменты. Оружие. Крепкие. Надёжные. Бьют наверняка.

Гнев поднялся откуда-то из живота и упёрся в горло. Я почувствовал, как сжались челюсти, как напряглись плечи. Двадцать лет я работал с теми, кого люди превращали в инструменты. Цирковые тигры с выбитыми зубами. Медведи, которых учили танцевать раскалённым железом на полу клетки. Звери из контактных зоопарков, посаженные на транквилизаторы, чтобы дети могли погладить. Все они были инструментами и все они были сломаны.

Здесь то же самое. Другой мир, другие звери, та же логика. Зверь — товар. Зверь — функция. Зверь — расходный материал.

Я проглотил гнев медленно, как глотают «Горечь», давя в себе рвотный рефлекс. Гнев сейчас — роскошь. Гнев — это бараки, яма, или хуже. Слушать, соображать и не торопиться.

То, что они предлагают. Один дракон в неделю. Целый, послушный, без следов ломки. Это значит — мне дадут доступ к зверям и дадут время. Мне дадут возможность работать так, как я умею, а это в любом случае лучше, чем кнут в чужих руках. Каждый зверь, которого я проведу через свои методы, — это один зверь, которого не сломают. Один. Потом второй. Потом третий. А дальше видно будет. Может быть, найдётся способ уйти отсюда, и уйти с ними.

— Понял, — сказал я. Посмотрел на старшего имперца, на молодого, на Грохота. — Я постараюсь.

Грохот смотрел на меня долго и внимательно, серый глаз неподвижен. Потом кивнул серьёзно, без улыбки.

Он поднял руку и щёлкнул пальцами. Сухой, короткий звук, отскочивший от каменных стен.

Боковая дверь открылась. Девушки вошли. Те же три, в тех же серых платьях, с теми же опущенными глазами. Встали у порога.

— Ну а теперь, — сказал Грохот, и голос его стал шире и мягче, как у человека, который переходит от дела к досугу, — как положено достойному хозяину. Мой дар вам. От меня лично.

Ещё щелчок.

Девушки двинулись. Каждая к своему. Одна к молодому имперцу, который откинулся на табурете и смотрел на неё с той же ленивой оценкой, что и раньше. Другая к старшему, который поднялся, коротко поправил плащ. К Каменному никто не подошел, будто бы так и было нужно. Третья шла ко мне.

Та самая: карие глаза, светлые брови, белое лицо. Худые ключицы под серой тканью платья. Она подошла и протянула руку. Тонкая, с выступающими костяшками, пальцы чуть согнуты, ладонь вверх.