— Спасибо, — сказал я.

Тихо. В полутьме этой комнаты, с треском брикетов в очаге и запахом трав.

Молчун повернул голову. Тёмные глаза нашли мои.

— За камень. Он мне жизнь спас. Дважды. В Яме. И сейчас, на арене.

Он смотрел на меня ровно, без выражения. Лицо не дрогнуло. Потом кивнул коротко, один раз, как кивал у двери, когда Трещина привёл меня. Принял к сведению.

— И за еду. Спасибо, что приносил.

Уголок рта дрогнул. Едва заметно, на долю секунды. Улыбка или тень улыбки, промелькнувшая и спрятавшаяся обратно.

Тишина. Треск брикетов в очаге, глухой и ровный. Дым тянулся в щель под потолком. Тепло медленно заполняло комнату, и дрожь уходила из тела, нехотя, как вода из мокрой тряпки.

Молчун отошёл к столу. Звякнула склянка, шуршнула ткань. Я слышал, как он возится за спиной, но не оборачивался. Сидел, глядя на огонь, и огонь глядел на меня, и мне этого хватало.

Шаги. Молчун прошёл мимо, держа в руках закопчённый медный ковш с длинной ручкой. Зачерпнул воды из глиняного кувшина, стоявшего у стены, и пристроил ковш на край очага, на плоский камень, нагретый докрасна. Вода зашипела, по дну побежали мелкие пузырьки.

Молчун подтащил второй табурет. Тяжёлый, приземистый, с просевшим сиденьем. Сел рядом, в полутора шагах. Положил руки на колени, длинные, жилистые, с мозолями и мелкими шрамами на костяшках. Посмотрел на огонь. Потом на меня.

Кивнул вопросительно. Подбородок вверх, брови чуть приподняты, взгляд прямой.

Я не понял.

Молчун подождал. Потом кивнул снова, тем же движением, чуть медленнее. Подбородок вверх, пауза, обратно. Глаза на мне.

Ну. Давай. Рассказывай.

— Про арену? — спросил я. — Как справился?

Кивок утвердительный.

Я потёр лицо ладонями. Щека горела от жара очага, левая сторона, ближняя к огню, и правая оставалась холодной, и в этой разнице было что-то, от чего хотелось засмеяться или заплакать.

— Даже не знаю, как тебе сказать.

Молчун улыбнулся по-настоящему. Улыбка вышла кривоватая, рот открылся чуть, и шрам на горле натянулся, побелел сильнее. Понимающая улыбка. Человек, который десять лет общается без слов, знает цену этой фразе.

— Твой камень, — сказал я. — Я отдал его дрейку. Как дар. Чтобы он позволил мне быть на его территории.

Молчун перестал улыбаться. Лицо стало сосредоточенным, глаза чуть сузились. Он кивнул медленно, сам себе, как человек, который прикидывает вес услышанного. Голова качнулась, раз, другой.

Потом снова вопросительный кивок. Ну. А дальше.

— Дальше… Получилось. Он принял. Лёг. Подпустил.

Молчун ждал. Кивок не повторился, но тёмные глаза держали меня, и в них было ожидание продолжения.