Трещина ничего не сказал. Стиснул губы, отвернулся. Прошёл мимо меня, близко, плечом почти задев. Шаркающий шаг по камню, позвякивание пластин, сгорбленная спина. Уходил туда, откуда пришёл. Ни слова. Ни кивка.

Смотрел ему вслед, пока сгорбленная фигурка не свернула за выступ и не пропала.

Стоял. Молчун стоял в дверном проёме. Ветер. Тишина, если не считать далёкого стука молота из кузни и хлопанья тряпья на верёвках.

Молчун кивнул в глубину дома. Заходи.

Я кивнул в ответ. Ветер ударил в спину, забрался под рубаху, и тело скрутило мелкой дрожью. Холод добрался до костей, до того места в груди, где ещё час назад лежал тёплый камень, и теперь там было пусто. Камень остался на арене, между лап каменного дрейка, на мокром полу, я был здесь, а он там, и от этого почему-то было холоднее, чем от ветра.

Шагнул через порог.

Внутри пахло сухими травами, дымом и чем-то ещё, химическим, едким, от чего щекотало в носу. Одна комната, вытянутая в глубину скалы, задняя стена — голый камень, необработанный, с прожилками кварца. Потолок низкий, рукой достать, закопчённый до черноты.

Я сел на табурет у стола. Единственного стола, тяжёлого, из грубых досок, и доски эти были в пятнах и подпалинах, покрыты царапинами от ножа. На столе — ступка с пестиком, каменная, край обколот. Рядом три глиняных горшка с притёртыми крышками, горлышко одного обмотано тряпкой. Пучки сушёной травы, перевязанные бечёвкой, свисали с вбитых в стену костылей. Под потолком — связка корней, бурых и узловатых, похожая на переплетённые пальцы.

Справа от стола — ещё одна поверхность, уже, ниже, придвинутая к стене. На ней склянки. Много. Мутное стекло, тёмное стекло, глиняные пузырьки с восковыми пробками. Порошки в плошках, белый, серый, желтоватый. Что-то бурое и маслянистое в плоской миске. Медная трубка, согнутая дугой, один конец заткнут тряпкой. Деревянная рамка с натянутой на ней тонкой кожей, исписанная мелко, частично закапанная чем-то тёмным. На полке над этим столом — свитки. Десятка полтора, может больше, скрученные и перевязанные, торчали из щелей между камнями, лежали друг на друге. Некоторые потрёпанные, края обгоревшие.

Это было похоже на лекарскую Костяника и одновременно совсем не похоже. У Костяника всё служило одной цели — латать тела, людские и драконьи. Здесь я не мог понять назначения половины предметов. Для чего медная трубка. Для чего три разных порошка в одинаковых плошках. Для чего исписанная кожа на рамке. Это была мастерская человека, который что-то ищет, и поиск этот долгий.

Койка у дальней стены, узкая, застеленная серым одеялом. Рядом сундук, закрытый, с железной скобой вместо замка. Вот и всё жильё.