Жилые дома пошли дальше, выше по склону. Небольшие, каменные, в один этаж, вросшие в скалу задней стеной. Каждый на два-три человека, не больше. Крыши из того же сланца, дверные косяки из тёмного дерева, потемневшего от времени и влаги. Перед некоторыми — скамьи, вырубленные из цельных камней. У одного дома стояла бочка, накрытая доской, и пахло кислым. У другого на стене висели связки трав, высохших до ломкости.

Настоящая горная деревня, со своим укладом и ритмом. Только вместо полей — загоны с драконами ярусом ниже, а вместо церкви — арена.

Трещина свернул с дорожки вправо, к дому, стоящему чуть на отшибе. Обычный, такой же каменный, одноэтажный, с плоской крышей. Может чуть крупнее соседних. Дверь из тёмных досок, стянутых железными полосами. Окно узкое, как бойница, затянутое чем-то мутным вместо стекла.

Трещина подошёл, постучал кулаком. Подождал. Постучал опять.

За дверью шаги. Мягкие, почти беззвучные. Потом тишина, секунда-две, будто человек по ту сторону стоял и слушал. Щёлкнул засов. Дверь открылась.

Молчун стоял в проёме, занимая его почти полностью — высокий, нескладный, с длинными руками. Лицо невыразительное, тёмные глаза глубоко посажены. Шрам через горло белел в сером свете дня, от уха до уха, ровный, будто проведённый по линейке. Взгляд хмурый, спокойный. Он посмотрел на Трещину, потом на меня. Обратно на Трещину.

Старик молчал. Стоял, жевал дёснами, глядел на Молчуна. Потом кивнул в мою сторону.

— Вот. Принимай, Молчун. Твой выводок теперь.

Молчун перевёл взгляд на меня. Внимательный. Очень внимательный, и за этим вниманием работало что-то быстрое и точное, как у человека, привыкшего оценивать без слов. Несколько секунд он смотрел мне в лицо, потом кивнул один раз, коротко.

Трещина потоптался. Переступил с ноги на ногу, кашлянул в кулак, пожевал губами. Не уходил. Мялся, как человек, которому нужно что-то сказать, но он не знает что.

Потом повернулся ко мне.

Я увидел его глаза. Выцветшие, почти белые, цепкие, но сейчас в них было то, чего я у этого старика не видел ни разу. Тоска с которой человек живёт так давно, что уже не замечает, но иногда она поднимается на поверхность. Я знал этот взгляд. Видел его у тренеров, которые отдавали подопечного зверя в другой центр. Ты вложил время, ты вложил себя, ты уже начал видеть, кем это существо может стать, и вот его забирают, и ничего ты с этим не сделаешь, потому что так правильно.

Перспективный Червь. Мог бы стать хорошим Псарём. Мог бы стать крепким Крюком, опорой, подспорьем. Тридцать два года старик принимал мясо и провожал тех, кто выжил, дальше по лестнице клана. Мог бы и этого провести.