Ладно. Хватит.

Я сел на край купели. Опустил ноги в воду.

Горячо. По-настоящему горячо, так что кожу обожгло и ступни дёрнулись вверх сами, рефлекторно. Я выждал секунду, опустил снова. Жар охватил щиколотки, икры, поднялся к коленям. Медленно сполз ниже, цепляясь руками за каменный край, и вода приняла тело.

Вода пахла железом. Привкус оседал на губах вместе с паром, металлический, с той же горечью, что в отваре мглокорня, только разбавленной, мягкой, почти приятной. Горячий источник нёс в себе ту же породу, те же минералы, что шли на закалку, только здесь они не жгли нутро, а обволакивали снаружи, входили через кожу, через поры.

Я откинулся назад. Затылок лёг на каменный край купели, и выступ упёрся в позвоночник между лопаток, жёсткий и неудобный. Я подвинулся, нашёл положение, в котором камень давил чуть меньше. Терпимо. Тело лежало в горячей воде по грудь, и жар проникал внутрь медленно, слой за слоем, как у очага в доме Молчуна, только глубже и плотнее. Мышцы, стянутые в узлы за дни и ночи, начали отпускать. Сначала в плечах, потом в пояснице, потом в бёдрах, и каждый отпущенный узел отдавал тупой ноющей болью, которая тут же растворялась в жаре воды.

Хорошо. Господи, как хорошо. Как мало нужно. Горячая вода и тишина.

Я повернул голову. Через проём, в рыжем свете комнаты, девушка стояла на том же месте. Руки сложены, голова опущена, взгляд направлен куда-то в пол перед собой. Силуэт в сером, неподвижный, как вещь, которую поставили и забыли переставить.

Отвернулся. Закрыл глаза. Пусть стоит, раз не может сдвинуться.

Вода журчала сверху, тонкая струйка из трещины в скале, и звук этот заполнял каменную каморку ровно и монотонно, как дождь по крыше. Пар касался лица, тёплый и влажный.

Я знал, почему она стоит. Видел это достаточно раз, чтобы узнать с первого взгляда. Сбой программы. Животное, которое приучили выполнять определённую последовательность действий, и последовательность эта прервана в точке, где прерывания быть не должно. Подошла, раздела, предложила себя. Следующий шаг в цепочке — определённый, конкретный и отработанный. А шага не последовало. Команда не прошла. И теперь она зависла, как зависает собака, которой сказали «сидеть» у миски с едой и ушли из комнаты. Собака сидит. Час, два, три. Сидит, потому что не получила команды «можно». Не потому что хочет сидеть. Потому что не знает, что делать дальше, когда привычный порядок сломан.

Выученная беспомощность. Термин, который я ненавидел больше любого другого в своей профессии. Состояние, когда существо так долго не имело выбора, что разучилось выбирать. Когда любая инициатива каралась, любое собственное решение приводило к боли, и единственное безопасное поведение — ждать команды. Делать то, что велели. Стоять, где поставили.