Сверху, из трещины в скале, текла тонкая струйка. Падала с высоты в два локтя, разбивалась о камень у края купели и стекала внутрь, и от неё расходились мелкие круги по тёмной воде. Горячий источник. Природный, выведенный сюда по трещине в породе или по рукотворному жёлобу, я не мог разобрать в полумраке. Вода переливалась через дальний край купели в узкую канавку, уходившую в стену.

Я стоял и смотрел на это.

Черви мылись на площадке перед бараками. Деревянная бочка, ведро ледяной воды из колодца, тряпка вместо мочалки. Кожа после такого мытья горела и синела, и зубы стучали ещё час. А здесь, несколькими ярусами выше, за стенами залы Грохота, горячий источник лился в каменную купель, пар клубился в полумраке, и от воды пахло железом и горными травами.

Повернулся. Девушка стояла в проёме, силуэт на фоне тёплого света комнаты. Руки сложены перед собой, голова опущена.

— Я пойду помоюсь. А ты будь в комнате. Просто жди. Никуда не ходи.

Она кивнула и отступила от проёма.

Я стянул штаны, стащил обмотки с ног. Бросил всё на камень у края купели, комом, как привык в бараках. Выпрямился.

Через проём, в рыжем свете факелов, виднелась комната. Девушка стояла там. Посреди шкуры, руки сложены перед собой, голова опущена. Силуэт в сером платье на фоне тёплых стен.

Я отвернулся.

Почему. Вот вопрос, который повис в голове, пока я стоял голый у края купели в чужом мире, в чужом теле, в доме человека, который кормит гостей мясом дракона-подростка. Почему не могу просто взять то, что дали.

Тело хотело. Шестнадцать лет, гормоны, больше месяца без человеческого тепла, месяц, в котороми единственными прикосновениями к коже были кулаки червей или ладонь Костяника, проверяющего пульс. Тело хотело, и оно имело на это полное право.

А я не мог.

В прошлой жизни было два романа. Настоящих, серьёзных, с общими завтраками и ключами от квартиры. Первый — три года, ветеринар из Екатеринбурга, умная, сильная, пахла антисептиком и яблоками. Закончилось тем, что она сказала: ты выбираешь своих волков, а не меня. Она была права. Второй — полтора года, журналистка, приехала писать репортаж о центре, осталась на ночь, потом на неделю, потом на год. Ушла, когда поняла, что я разговариваю с леопардом больше, чем с ней. Тоже была права.

Между ними и после — ничего особенного. Короткие встречи, которые заканчивались утром и не оставляли следов. Я не искал и не избегал. Просто работа занимала всё пространство, и для остального оставались щели, в которые мало что помещалось.

Но дело сейчас было не в этом. Дело было в её глазах. В том, как она опустилась на колени, привычно и плавно, как опускалась десятки раз до меня. В том, как пальцы легли на мой пояс с точностью механизма, который выполняет задачу. Она не хотела, а выполняла, и от этого внутри поднималось что-то мутное и тошнотное, похожее на то, что я чувствовал, когда видел медведя, который танцевал на задних лапах по команде дрессировщика. Медведь тоже делал, что от него требовали. Тоже был обучен. Тоже не мог отказаться.