Ясно, вредный старикан мне не помощник — как и на корте, все зависит только от меня. Обиды на Ван Ксу не было — так, ворчу по-привычке — а в душе вышел на новые обороты доселе почти неощутимы азарт. У меня и в самом деле давно не было настолько неудобного соперника! Нужно придумать план… Э не-е-ет, как раз «плана» нам не надо — каждый раз, когда я пытаюсь нормально и в удобный момент спросить, Зюга это чувствует. Здесь нужен «эйс» — одна короткая, мощная «подача»!

С трудом дождавшись начала антракта, я подскочил с кресла, миновал аплодирующего и укоризненно на меня глядящего Ван Ксу и бросился в атаку на проснувшегося вместе с первым хлопком в партере — ну профессионал! — и хлопающего ладонями и глазами Зюганова:

— Геннадий Андреевич, а…

— Вон там туалет, Ванюш, — указал он на выход из ложи с улыбкой доброго дядюшки. — Правильно, долго терпеть вредно, — «утешил» меня.

Пока промазавший метафорической ракеткой я пытался спорить с судьей…

— Да нет, я хотел…

…Зюганов повернулся к прадеду:

— Ксу Линович, по буфетному коньячку? У них тут четыре звезды вроде, по-пролетарски, но нас и со своим пустят — просто антураж…

И мне ничего не оставалось, кроме как признать поражение и пойти к выходу из ложи. Что ж, оплеуха заслуженная, придется сделать выводы и попытаться взять реванш. Для виду сходив в туалет, я немного помялся в коридоре. Душа звала в буфет — не за коньячком, а за пирожными и реваншем — но в свете прилетевшего в меня «Ванюши» это будет все равно что его принять. Вернувшись в ложу, я решил дождаться возвращения Зюганова с дедом.

Увы, оно случилось одновременно с началом второго акта. По его завершении выучивший урок я присоединился к овациям — все равно ничего спросить не получится, Зюганов-то ушел труппе цветы дарить и рассказывать молодым коммунистам («молодые» здесь все, кто младше 50-ти) со сцены о том, как здорово иметь культурно-экономическое взаимодействие с процветающей державой под руководством коммунистической партии.

Воссоединиться нам было суждено только у выхода из театра — Геннадия Андреевича провели через черный ход, а мы с дедом вышли через обычный. Возможность!

— Ген…

— Ну и балет вы нам привезли, Ксу Линович! — всплеснул руками Зюганов прежде, чем начало моей фразы достигло его ушей, и мне пришлось замолчать.

Влезать в чужие разговоры — потеря лица.

— Какая хореография! Какие краски! — продолжил по пути восхищаться Геннадий Андреевич. — Симфония воли! Стихия! А эти шелковые полотнища? Это тебе и знамя, и путы, и река крови, и нить преемственности! Это гениально!