— Иди за мной, деточка, — Джио ступала по дорожке, выстланной этими тенями. — Не отставай.
Катарина постарается. Она идет, и страх перед темнотой постепенно отступает.
…В Королевской башне кристаллы на ночь гасили. А вот свечи оставляли. Не всем, само собой, но Катарине оставляли. Их приносил комендант, толстые, гладкие, слепленные из воска. Он сам устанавливал их на старинном канделябре и вздыхал, сожалея то ли о свечах, то ли о самой Катарине. Именно там, в башне, она, никогда-то не боявшаяся темноты, впервые испытала этот леденящий ужас. И он, однажды проникнув в ее сердце, там и остался.
Темнота Королевской башни была полна звуков.
В ней слышался лязг цепей и тяжелые шаги палача, который, казалось, ходил и выбирал новую жертву. Ерунда, конечно, ибо палач был не более свободен в своем выборе, нежели Катарина. Но вот… мерещились стоны приговоренных и жалобы их. Тонкий плач первой казненной королевы, призрак которой, как говорили, остался в Королевской башне, ибо родные, пытаясь отвести от себя высочайший гнев, отреклись от несчастной Анны, и тело ее было похоронено на местном кладбище среди воров, убийц и мятежников.
Тогда Катарина думала, заберет ли отец ее собственное тело. И не находила ответа на этот вопрос.
В саду темнота шептала, что все уже позади, что нет больше ни башни с ее толстыми каменными стенами, которые не прогревались и в самую жару, ни отца, но только сад. Здесь шелестят деревья, приветствуя Катарину, и трава ластится, и малина цветет, и плачет горестно козодой, обещая скорую смерть. Кому?
— Погоди, — рука Джио перегородила тропу. Затем Катарину развернули и подтолкнули к толстому дереву, велев: — Стой здесь.
А где-то неподалеку раздался утробный, выворачивающий душу вой, от которого кровь заледенела в жилах.
— Я…
— Стой, — когда Джио говорила подобным тоном, оставалось лишь кивнуть и смириться.
И Катарина прислонилась к прохладному стволу. Что ж, она постоит. Только недолго.
Там, в башне, Джио вела себя так, будто бы ничего не случилось, будто бы нет ни обвинения в супружеской измене, ни другого, куда более серьезного, — в измене государственной. Ни суда, готового принять королевскую волю, ни отца, что заглядывал частенько, уговаривая сознаться, раскаяться и молить о прощении, ведь тогда Катарину, возможно, помилуют.
Джио исчезла.
Она умела вот так — шагнуть и стать частью темноты, и ни листочка не шелохнулось, будто вовсе ее не было. Мгновение, и что-то тяжко заухало над головой Катарины.
Сова? Мелькнула в ветвях птичья тень и тоже исчезла. А в траве заговорили сверчки.