Белый Лев медленно повернулся к сыну. Закатная тень мягко подчеркнула его точёный профиль. Во взгляде не было привычной строгости советника престола, лишь бесконечная усталость человека, который пережил многих, но при этом сохранил способность сочувствовать.
— Ценность не в том, чтобы никогда не терять, сын. И не в том, чтобы сделать мир абсолютно безопасным. Это невозможно. Мир по своей природе хаотичен и изменчив. Он не подчиняется нашим желаниям.
— Тогда в чем? — Аксель горько, но едва заметно улыбнулся, глядя на свои ладони, омываемые соленым ветром. — В нашей памяти? В том, что я буду до конца дней помнить ее улыбку?
— В стержне, — веско, с тихой, внутренней силой ответил Белый Лев. — В том, с какими ценностями ты остаёшься, когда у тебя отнимают всё. Посмотри на этот прибой. Каждая волна бьет по скалам, крошит их, уносит песок вглубь. Но утёс стоит. Не потому, что он надеется победить океан. А потому, что его природа — быть камнем.
Старик посмотрел сыну прямо в глаза, и в его голосе зазвучала мягкая, отцовская теплота.
— Наша природа, Аксель, — защищать то, что нам дорого, даже если финал предрешён. Асия шла в тот бункер не ради приказов Тайной Канцелярии и не ради имперских амбиций Романовых. Она шла туда, потому что не могла иначе. В ней жил этот свет. Она отдала его, чтобы спасти ребят. И этот её искренний выбор — единственное настоящее, что вообще есть в нашей суетливой вселенной.
Ветер плавно пронесся над пляжем, унося серую пену с волн куда-то в темноту. Аксель молчал, впитывая слова отца. Бушевавший внутри него пожар вины и одиночества стал чуточку тише. Аксель почувствовал чистое, прозрачное и невыносимо горькое, но все же облегчение. Будто музыка, которая долго гремела в голове, наконец разрешилась в одну чистую, финальную ноту. Отец был прав.
Княжич размахнулся. Новый камень устремился вдаль и коснулся воды: шесть прыжков, семь, восемь… Вода перед ним вскипала короткими белыми вспышками. На восьмом ударе голыш нырнул глубоко и больше не показался. — Восемь, — констатировал Лев. — Хороший бросок.
Ветер постепенно унимался, превращаясь в ровное дыхание. Морская рябь сглаживалась, отражая бескрайнюю панораму засыпающего севера. Небо над самым горизонтом заиграло глубокими, живыми красками — золото окончательно уступило место густому чернильно-фиолетовому бархату, на котором одна за другой острыми ледяными иглами зажигались первые звезды.
Взгляд Акселя менялся. Тяжесть из груди никуда не делась, но теперь она ощущалась как понятная, осознанная часть его самого. Княжич глубоко вздохнул, и облачко пара растаяло в наступивших сумерках. Море мерно и спокойно катило волны на скалы под аккомпанемент угасающего дня.