— Ваше высочество… — бросил вслед Пожарский, но Роман не хотел его ни видеть, ни слышать. В ушах стучала кровь, а злость застилала глаза.

— Не смей идти за мной, понял⁈ Не смей! — крикнул он и свернул в длинный коридор.

Он всегда был словно на втором месте! Почему отец всегда выгораживает Вайнера? Какого черта? У них было столько шансов навсегда избавиться от той помехи! Но нет, наглый подонок отнял у него кодекс, невесту, а теперь еще и грозил отнять престол! Всё, что должно было стать его по праву!

Сжимая кулаки, он промчался по коридору до внутреннего хранилища и, в ярости сбив ударом магии замок, влетел в небольшой зал, залитый призрачным голубоватым светом.

В нем стояли два десятка постаментов, окружающих центральный пьедестал из белого мрамора. А на нем лежала книга.

— Какого черта… — нахмурился цесаревич и, покосившись по сторонам, поднялся к постаментам.

Тишина давила на него. В призрачном свете лежавшие на постаментах книги казались живыми. И он точно знал, что это недалеко от правды.

Казалось, он мог слышать шепот от каждой, но не мог разобрать слов.

Пройдя мимо рядов с одинаковыми гримуарами с чистыми обложками, он подошел к мраморному пьедесталу и завороженно посмотрел на лежавшую там книгу.

Идеально гладкая поверхность казалась неестественной.

Чистый гримуар. Еще не записанный, не призвавший свой кодекс. Этот явно был особенным.

И он, как никто другой, заслужил право на особенный гримуар.

— Ты пожалеешь, что не увидел этого, отец, — шепнул Роман и протянул руку к книге. — Именем рода Рюриковичей, я, цесаревич Роман Николаевич Рюрикович, призываю…

Не успел он договорить, как зал наполнил жуткий лиловый свет, колонной освещая пьедестал с цесаревичем. Книга задрожала и раскрылась, раздался шелест страниц, и в следующую секунду ослепительное сияние затопило все вокруг мрачным фиолетовым светом.

Роман отшатнулся, едва удержав равновесие. Его бросило в холодный пот. Поднявшийся ветер трепал его волосы, расшвыривал с мест остальные книги, но его гримуар лишь продолжал угрожающе шелестеть страницами, пока внезапно не захлопнулся с таким звуком, будто выстрелили из пушки.

Ветер мгновенно стих, а в колонне света над ним, в ослепительном сиянии, возник силуэт человека.

Наконец-то! Спустя столько испытаний и времени!..

— Кодекс! — воскликнул цесаревич, не скрывая улыбки… и замер, ощутив прошедший по коже холодок.

В лучах мертвенного света сверху спускался бледный юноша в серо-фиолетовых одеждах. На его лице играла улыбка, а глаза светились нечеловеческим бледно-голубым светом.