— Глаза боятся, а руки делают, — подмигнул я. — Особенно когда музыка хорошая.

Мы выключили колонку. Тишина вернулась, но теперь она была уютной. Пахло свежей краской от окон, бетоном и запахом моющих средств.

— Завтра продолжим? — спросил Глеб.

— Обязательно, — пообещал я. — Нужно привести в порядок ворота, проверить проводку и можно штукатурить. Кроме того, я заказал доску обрезную, но это через пару дней.

Я отдал Виктору запасной комплект ключей, ещё один повесил внутри, третий забрал себе.

Они разошлись по домам, уставшие, но довольные.

Я остался один у двери. Достал из инструментального ящика небольшую маслёнку. Капнул масла, смазал петли дверей бокового входа и ворот, проверил что они больше не скрипят, после чего всё тщательно запер, повесил обратно замок с надписью «ХТЗ».

— Ну что, старина, — сказал я замку. — Еще послужишь. Охраняй тут наше счастье.

Я сел в машину и поехал домой, чувствуя, что день прожит не зря.

Вечер как покрывало укутывал Колдухин в уют сумерек, мышцы гудели приятной болью, в кастрюле варился рис, на сковороде три котлеты из «Пятёрочки», а я разворачивал ноутбук ASUS.

Машина не особо мощная, он не был игровым ноутбуком, но загрузился быстро.

Я потратил какое-то время на настройку, потом подключил к нему телефон и стал выгружать фотографии.

Десятки файлов — хронология последних недель: завод, где уже витают призраки новых дел; бетонная громада мегалита, чья тяжесть ощущается даже на фотографии; тронутые осенней бурей поля и скрипучий Пескосклад, где вечно обитает лохматый дядя-сторож. Вот почта, вот Мария Антоновна, вот уставший, но старательно изображающий улыбку Павел Семёнович с криво завязанным галстуком.

У меня было несколько фоток озера Камколь, моего дома, улицы Озёрной.

Кликаю дальше: Виктор и его команда после того, как помогли мне толкать УАЗ к Хану, а вот они же вчера, уже на фоне бывшего склада, который они должны превратить в ДК.

Я уже почти на автопилоте просматривал сегодняшний альбом, тот самый, что снял у дочерей кикиморы Тамары. Переснятые второпях пожелтевшие фото и документы на освещённом настольной лампой столешнице.

Череда лиц, годы меняются, одёжки и причёски тоже, а вот сама Тамара словно почти не меняется, только взгляд чуть темнее с каждым новым десятилетием.

Щёлк. Щёлк. Щёлк. И тут что-то увиденное заставляет меня замереть.

На одном из снимков, пропущенном через мои пальцы, задерживается что-то неуловимо важное. Я разворачиваю изображение во весь экран и смотрю. Старый снимок, плёночная «мыльница», характерное зерно, цветопередача вырвиглаз, даже небольшой засвет, на фото двое, одна из них Тамара — та самая, с черно-зелёными волосами, в платье из какого-то кислотного цвета ситца.