Оба (и глава, и почтальонша) синхронно и истово перекрестились. Этот жест, исполненный с такой будничной серьёзностью, выглядел в казённом кабинете донельзя сюрреалистично.

— О мёртвых либо хорошо, либо ничего, — наставительно произнесла Мария Антоновна и тут же, повернувшись ко мне, добавила: — А этот… Кто ж его знает? Он этот… Рурист. Короче, наверное, наркоман.

— Я не наркоман, — не выдержал я.

Лёгкое возмущение всколыхнуло мое вековое спокойствие. Сколько титулов и имен у меня было за тысячи лет, но в этом меня ещё не обвиняли.

— Да нам пофигу, главное, что не сектант, — махнул рукой Павел Семёнович, окончательно придя в себя. — Ты же не сектант? Скажи честно дяде Паше, глядя в мои глаза.

Я встретился с его цепким, изучающим взглядом.

— Нет, Павел Семёнович, не сектант.

— Это хорошо, — с облегчением выдохнул он. — А то есть у нас одни такие по соседству. Жизни от них нет. А с наркотиками завязывай, грех это. Гм. Так что, Мария Антоновна, я Вас поздравляю с пополнением? Откуда откопали такого красавца? Небось, из города прислали? По федеральной программе?

— Ага, щас! Прислали, потом догнали и ещё раз прислали, — фыркнула моя нанимательница. — Скорее уж наоборот, изгнали. Он же этот… реруралист.

— Чего? — не понял глава. — Извращенец, что ли?

— Нет, — терпеливо пояснила Мария Антоновна. — Типа тот, кто бежит обратно в село. Слово такое, специально обученное.

— А-а-а… Типа, зов крови, — понимающе кивнул Павел Семёнович. — Короче, похрену, как ты его заарканила. Главное, он сам-то согласен?

— Погоди. Не совсем согласен, колеблется он, как электорат в девяностые, — тут же взяла быка за рога почтальонша. — Ему жить негде. Дай ему хату, он и останется в посёлке. Там, глядишь, бабу какую найдёт, а там, может, и будет кому через некоторое время в нашу школу пойти в первый класс.

Аргумент, судя по всему, был железный. Лицо Павла Семёновича стало серьёзным. Он побарабанил пальцами по подоконнику, глядя куда-то вдаль, словно видел там демографическую яму, готовую поглотить его посёлок.

— Дом? А чего тут думать. Пущай забирает Стёпкин дом.

Он резко повернулся ко мне. Взгляд его снова зацепился за мои волосы:

— Только ты это… Боб Марли… ты того… Не склонен топиться? А то Стёпка, предшественник твой, по пьяному делу утопился. Аккурат возле дома, купаться полез. Дом-то по улице Озёрная.

Он сказал это, как нечто само собой разумеющееся, а я молчал, но не от удивления. Наоборот, я ощущал, как последние кусочки мозаики встают на свои места. Судьба — это не слепая стихия. Это тонкая, продуманная паутина, и я двигался, следуя её указаниям. Работа почтальона, утонувший предшественник, дом на улице Озёрной. Всё вело меня к воде, к моей стихии.