Потом пришла очередь забора. Я открыл банку с синей краской. Она была густой и яркой. Мы макали кисти и наносили эту синеву на старые, серые доски.

Вот тогда я сходил в дом, извлёк вискарные стаканы — в общем-то, не особенно подходящие под двенадцатилетний коньяк ёмкости. Однако лучше гранёных стаканов с символикой РЖД, имеющихся в хозяйстве покойного Степана, которое постепенно превращалось в моё хозяйство.

Два стакана я тщательно помыл и, выставив на пеньке, налил.

Аромат разлился по участку умопомрачительный, перебивающий даже запах краски. Плеснул дяде Толе щедрой порцией, себе символически, на донышко. Мы чокнулись. Он выпил несколько мелких глотков, зажмурился от удовольствия и выдохнул:

— Хорош, зараза! Первый раз в жизни такой пью. Дааа…. Дай-ка бутылку, я полюбуюсь.

После второй стопки он окончательно расслабился, стал счастливым и разговорчивым. Мой план по извлечению ключевой информации работал.

— Дядя Толя, — начал я, методично водя кистью по забору. Вообще красил в основном я, ему спасибо уже за то, что компанию мне составляет. — Вот ты тут всю жизнь живёшь. В Колдухине. Тут же, наверное, хорошо когда-то было? Всё работало, люди жили, женились, рожали, песни пели… С какого момента всё пошло… ну, ты понимаешь. Через задницу?

Он вздохнул, его взгляд затуманился:

— Эх, Вадимка… Когда… Да как у всех, в девяностые. Завод наш держался до последнего. А потом директор, Халтуров, будь он неладен, взял и кинул всех. Собрал все деньги, что были, и сбежал за границу. Народ без работы, без денег остался. Кто поумнее — сразу в город подался. Кто послабее — спиваться начал. Потом бандиты нагрянули на завод, последнее заводское имущество к рукам прибрали. Выгребли, что на заводе оставалось, вплоть до того, что на металл многое порезали. Мы, дураки, не понимали, что это — конец предприятию. Совхоз тоже развалился. Сады заросли, виноградники… Вот так всё и покатилось.

Он говорил стандартные, правильные вещи. Историю, которую здесь, наверное, рассказывали каждому приезжему. Историю, в которую они и сами верили. Но я чувствовал, что это — лишь верхний слой, официальная версия катастрофы.

— Нет, дядя Толя, — сказал я, наливая ему ещё. — Это всё понятно. Так по всей стране было. Но я про другое. Должно было случиться что-то… в самом начале. Что-то очень плохое. Какая-то первая трещина, от которой всё постепенно посыпалось. То, что касается не неопределённого «везде». И именно здесь, в Колдухине. «Девяностые» — это же абстракция. А у любой беды есть имя, фамилия и конкретный день в календаре.