И судя по тону, которым это было сказано, оставаться здесь и проверять, насколько этот Цербер милый, не хотелось никому из нас.

* * *

Мастерская Хана осталась позади, как и его пессимистичные прогнозы.

Но мне почему-то запомнились не его слова и суровые взгляды, а дети, серьёзные и сдержанные, но в то же время такие живые и яркие.

Я трясся на трёхколесном мото-мутанте под управлением дяди Толи.

Допрос в опорнике, драка, знакомство с кикиморой Тамарой, суровый взгляд рыжего механика, его странные, не по-детски серьёзные сыновья — всё это были новые фрагменты мозаики, которые пока никак не хотели складываться в единую картину.

Я чувствовал себя водолазом, опустившимся на дно мутного озера. Я видел какие-то очертания, какие-то тени, но не мог понять, что это — затонувший корабль или просто скопление мусора?

— В сельмаг заскочим, — сказал я, перекрикивая рёв толиного двигателя. — Проставиться тебе должен за экскурсию и по-соседски. Нет возражений?

Он понимающе хмыкнул и, лихо заложив вираж, свернул к приземистому зданию с облупившейся вывеской «Продукты».

Сельмаг был машиной времени. Стоило переступить его порог, как ты оказывался где-то в середине девяностых. Пахло всем сразу: дешёвой карамелью, пылью, хозяйственным мылом, и копчёной рыбой. На полках соседствовали макароны в серых пачках, консервы с выцветшими этикетками, алюминиевые тазики, резиновые сапоги и единственная кукла с пустыми, вытаращенными глазами.

За прилавком сидела продавщица, необъятная, как дирижабль, и вязала, не поднимая глаз от спиц. Как и в первое моё посещение, я отметил некоторое сходство её образа с кинематографической мисс Марпл. Она была воплощением добродушия с нотками хитрецы, спокойствия и была не только человеком, но и частью этого интерьера, таким же вечным и неизменным экспонатом.

Дядя Толя сразу прилип к витрине с алкоголем. Его взгляд ласкал бутылки с водкой, как будто это были произведения искусства. Я же прошёл дальше. На самой верхней, самой пыльной полке стояло то, что мне надо. Бутылка кизлярского коньяка «Дагестан» двенадцатилетней выдержки. Судя по толщине слоя пыли, она стояла здесь с самого своего завоза, ожидая своего ценителя или полного дурака, готового переплатить за сомнительное удовольствие. Я был вторым, но с определённой целью.

— Вот этот коньяк, — сказал я, ткнув пальцем.

Продавщица с трудом оторвалась от вязания, с доброжелательным удивлением посмотрела на меня, на бутылку, снова на меня. Цена коньяка составляла 2 999 рублей и наверняка была безбожно завышена магазином-монополистом. Учитывая, что зарплату мне обещала баба Маша в районе тридцати тысяч, я мог бы себе позволить от такого коньяка только фотографию и то на Новый год. Во взгляде молчаливой мисс Марпл отчётливо читалось сомнение в моём психическом здоровье. Она принесла шаткую стремянку, с кряхтением взобралась на неё и сняла мой артефакт.