Жаль, что ей со мной нельзя. Или можно? Вряд ли, очень вряд ли. Я и сам не понимаю, как сюда пришёл.

Мне снится, что я снова несусь через лес и мне навстречу бьёт ночной, сладкий ветер. Моя шерсть намокает от влажности вокруг.

На мне верхом сидит Кэтрин, оседлав мою мощную спину.

И это восхитительный сон.

Я чувствую, как сокращаются и растягиваются мои мышцы, как сердце замирает от восторга, когда я совершаю головокружительно длинный прыжок. Мне интересно, что будет, если я смогу допрыгнуть до луны и укусить её…

И мне хочется, чтоб этот волшебный бег продолжался целую вечность. Мне хочется, чтоб мы с ней бежали среди молчаливых деревьев, а на нас с завистью смотрели птицы и звери. Чтоб вокруг не было никого из людей на многие километры вокруг. Лишь мой бескрайний, волнующийся лес.

Мы встречаем рассвет и торопимся из сырости ночи к ласковому свету. Мы спешим укрыться в прелой листве и улечься вдвоём под тёплые солнечные лучи.

А потом сон заканчивается, и я снова бреду один в темноте. Сворачиваюсь клубком где-то под чёрной сосной на такой же чёрной земле и снова мечтаю.

Кэтрин…

Интересно, думаешь ли ты обо мне? Вспоминаешь меня?

Наверное, нет. Ты не простишь мне всего, что я сделал за одну жалкую помощь. Нет, не простишь.

Хотя, знаешь. Мне ведь очень хочется тебя увидеть.

Настолько сильно хочется, что я прямо сейчас попытаюсь проснуться.

Надеюсь, ты вытерпишь ещё немного моего общества.

Мне ведь можно попрощаться?

Ничего не сделаю, не трону. Только попрощаюсь и отпущу. У тебя будет хорошая и интересная жизнь. А я не буду мешать.

Теперь я понимаю, что чувствовал всё это время. Понял наверняка, когда с человеком слился в одном сознании.

Я люблю тебя. Пусть косячил, пусть был ужасен.

В конце я всё сделаю правильно.

Кэтрин.

Он был здесь.

Никуда не ушёл, не исчез. Лежал рядом со мной и с ненавистью смотрел на небо за окном, уже начинающее светлеть. Казалось, он пытается удержать рассвет, не пустить его внутрь, не дать дню разрушить эту хрупкую дымку последних ночных часов. Не дать солнцу снова разлучить нас…

Его шерсть слегка отливала серебром в первых лучах, а дыхание было тяжёлым, прерывистым, будто каждый вдох причинял ему боль.

Он обернулся на звук моего движения, и в его глазах мелькнуло что-то такое, от чего у меня сжалось сердце. Не дикость, не ярость — а глубокая, почти человеческая усталость. В звериной морде проступало знакомое выражение: то самое, какое бывало у Эрика, когда он пытался скрыть, как сильно устал бороться.

— Прости меня. — прорычал он, и голос его звучал так, будто слова царапали горло изнутри. — Я… Не должен был приходить. Но я не мог не прийти. Не сдержался.